Марик Лернер 
Цель неизвестна

«Цель неизвестна»: Издательство Альфа-книга; Москва; 2015
ISBN 978-5-9922-2084-1
Аннотация

Удобно «попадать» в царя. Заранее известно: все дружно подчинятся любым указам. Не менее приятно «попадать» сразу компанией, да с атомным крейсером, и заниматься избиением парусных корыт, устанавливая навеки гегемонию. Еще неплохо угодить в июнь 1941-го с навыками диверсанта и точными сведениями о всех датах и вооружении. Правда, совмещение головы-компьютера и спецназовца дело достаточно необычное, но чего не случается.
А вот что делать вчерашнему школьнику, не имеющему представления об истории прошлых веков, кроме как из современных сериалов, и не способному одной левой семерых побить, одновременно небрежно вытачивая на станке АКМ… в восемнадцатом веке? Как — что? Становиться великим ученым! Иные идеи много нужнее и страшнее автомата. А современный школьник много чего знает. Хотя ничего и не умеет. Справится? Вот и проверим!

Марик Лернер
ЦЕЛЬ НЕИЗВЕСТНА

Часть первая
КРЕСТЬЯНСКИЙ СЫН

Глава 1
СПАСЕНИЕ

Воздух в легких отсутствовал полностью, и я невольно рванулся вверх, туда, где сквозь воду просвечивало солнце. Мыслей в голове не имелось, только откуда-то из нутра билось одно и то же: «Жить!» На руке висела непонятная тяжесть, тянущая вниз и ужасно мешающая. Хотелось избавиться от нее, и, вынырнув на поверхность, даже не прокашлявшись толком, потянул руку вверх.
Ничего удивительного, что всплыть мешало нечто. Оказывается, я держал за шкирку мальчишку. Вцепился в воротник и не ощущал пальцев. Судя по обмякшему виду и попытке нырнуть носом вниз, он ничего не соображал и вряд ли находился в сознании. Диким усилием, растягивая мышцы и буквально слыша треск, вытолкнул его на край льда. Не столько спасая, сколько пытаясь избавиться от лишнего, убивающего меня веса. Кинул на добрый метр в сторону от себя, так что парнишка хряпнулся на совесть и взвыл в голос. Видать, очухался от боли.
А вот мне от столь резкого движения изрядно поплохело. Окунулся вновь, и достаточно глубоко, а вылез уже в стороне, прямо под мутным льдом. Хорошо еще там оказалось нечто вроде прослойки наверху между тяжелой смерзшейся плитой и водой. Немного воздуха попало в легкие, и смог с облегчением вдохнуть. Осторожно пополз в сторону пролома, отталкиваясь руками и не пытаясь пробить башкой лед снизу. Может, так было бы лучше и удобнее, чем мои судорожные дерганья, но уже не только мысли еле ворочались, еще и тело стало слушаться не очень охотно.
Все же я не собирался помирать и продолжал бороться. Попытался сам выбраться, ложась грудью на край полыньи, и с ужасом почувствовал, насколько лед хрупкий. В мгновение он раскололся, и я опять нырнул с головой, в очередной раз хлебнув воды и впадая в панику.
— Держись! — орали на краю сознания какие-то голоса. — Хватай!
К мертвой хватке, с которой я вцепился в жердь, это предложение отношения не имело. Кинули бы топор — я бы и за него ухватился. Мозги после ледяной воды вырубились окончательно, и сработал обычный рефлекс. Меня тянули наверх, и я судорожно помогал спасателям, отталкиваясь ногами, иногда отнюдь не улучшая положения, а вновь обламывая лед и скользя назад. И все же медленно, но упорно мы совместными усилиями закончили спасательную операцию.
Очутившись вне полыньи, я очень шустро пополз как можно дальше от воды, не пытаясь подняться и извиваясь по-змеиному. Мокрый и на морозе, я с перепугу даже не чувствовал холода, пока не взялся рукой за голову и не обнаружил там сосульку. Тут меня ощутимо затрясло, так что зуб на зуб не попадал, и челюсти застучали вполне отчетливо.
— Спасибо, — попытался сказать, обращаясь к своему спасителю.
Совсем молодой парень. Рожа у него вполне русская, а одет почему-то в то, что в моем понимании называется кухлянкой. Я с народами Севера сроду не общался, разве в кино видал. Они точно все с узкими глазами, но одеты точь-в-точь. Оленьи расшитые шкуры, да еще и с капюшоном.
— Идем, — сказал парень, поднимаясь. — Здесь уже лед хороший.
Мне очень не хотелось проверять на себе крепость повторно, и он, видимо, это понял.
— Молодца, — сказал одобрительно, протягивая руку, так что не оставалось ничего другого, как послушно подняться. Ага, с запозданием дошло. Мы на реке. Рыбу, что ль, ловили? — Не спужался и за Мосеем прыгнул. Спас дурня.
Это, видимо, про мной спасенного. Ничего не помню. Никаких Моисеев рядом не стояло. И как я вообще сюда попал?
— Кто же так на лед лезет, не проверив? — Он был искренне возмущен и без раздумий пнул ногой в зад ковыляющего впереди мальчишку. Тот даже не возмутился, только прибавил шагу. Ему тоже было не очень сладко, еле двигался и беспрерывно всхлипывал. — Не схватило по-настоящему. Ты, паршивец, теперь Михайле по гроб жизни обязан.
От берега в нашу сторону махали руками какие-то незнакомые люди. Опять же в чукотских одеждах, но вполне блондинки и блондины с рязанскими мордами. Мужики еще и бородатые. Один из них сорвался с места и, подскочив к бредущему мальчишке, приложил ему кулаком так, что тот скрючился. Я невольно шагнул в сторону, готовый отразить нападение, но он уже схватил несчастного Моисея и поволок его на манер волка, укравшего овцу.
На самом деле я, конечно, ничего такого не видел. Не овец — те попадались в горах Швейцарии изредка, очень живописно выпасаемые для туристов. Я про волков. Этих исключительно в передачах про животных наблюдал. Но вот ведь откуда-то выскочило сравнение. Ну говорят же «как чертик из табакерки», хотя никто уже лет сто нюхательного табака не употребляет и идиотской игрушки не выпускают. В смысле чертика на пружинке.
Ну это во мне есть, не отнимешь, вопреки всей моей длительной жизни за границей. Бабушка, пусть ей будет на том свете у Бога хорошо, вбила в меня навечно старую литературу. В основном детские стихи со сказками, но и помимо них тоже. Всякие Сетон-Томпсоны, Том Сойер, Мюнхгаузен и многое другое, включая Юлию Друнину и Киплинга. Не уверен, что они подходили для моего возраста тогда, но, похоже, она знала, чего добивалась. Заняла место няни с раннего детства и так никому и не отдала до внезапного инфаркта. Муттер до ребенка особого дела не было, она предпочитала себя холить и лелеять. Позднее я после некоторого размышления решил, что она и замуж вышла по залету. Причем сознательному. Сроки так ложились. Вычислить дату от свадьбы — не проблема. С удовольствием скинула заботы обо мне на бабушку и успокоилась. И спасибо муттер. Могло оказаться много хуже, доверь она дитятко современным воспитателям.
Бабушка прекрасно заменила мать, няню, гувернантку и еще кучу народу. Старая, советского воспитания интеллигентка, люто ненавидящая моего папашу, большого деловара и не умеющего ни о чем, помимо денег, говорить. Когда-то она имела профессию педагога и, видимо, им оказалась в реальности, а не по диплому. Во всяком случае, отвращения к классике с ее подачи я не испытываю. А очень многое до сих пор помню. Что в детстве учил, сохраняется железно, в отличие от более поздних времен.
Конечно, в школе уже не то, уровень училок пожиже, и не увлекли. Да и разные Достоевские у меня ассоциировались исключительно с нудностью, но детскую литературу я усвоил в огромном объеме. И стихи, в отличие от прозы, с удовольствием почитывал и позже, даже за границей. Выборочно, конечно, заумных не уважаю, но все же продолжал читать на русском. С четырнадцати лет живя за бугром, не всякий про себя такое скажет.
Не умри бабушка — я бы не очутился в Швейцарии, а остался с ней. Тогда и жизнь сложилась бы иначе. А так муттер моя, поймав папашу на очередной девке из миссок чего-то там, потребовала развода, девичьей фамилии и большого счета со многими нулями. Куча всего на нее была записана, да и по закону положено. Он оказался не зверь — не стал закатывать в бетон или топить в ближайшем водоеме, хотя и мог без проблем, я точно знаю. Давненько, еще в младом возрасте, случайно услышал разговор, не предназначенный для детских ушей. Тогда даже загордился, насколько мой предок крут.
Ну не суть важно. Дербанить свою банковско-торговую империю папаша не стал, зато устроил нам обеспеченную жизнь. Если кто не понимает, что это значит, я лучше объяснять не стану. Яхты и унитазы из золота — вещь понтовая и никому особо не нужная. А важно получить то, чего ты хочешь в данный конкретный момент. Не высчитывая, что там на карточке или размер зарплаты. Это несколько другой уровень. Когда пыль в глаза не пускают и вообще мало кто в курсе, насколько у тебя много имеется.
Мне, правда, повезло не особо. Муттер свалила за границу, подальше от супруга, и для начала запаяла меня в интернат. Из самых якобы лучших побуждений, для моего же блага. Ах, здесь замечательное образование, иностранные языки и диплом частной школы котируется где угодно. Хочешь в — Плющевую Лигу поступай потом. А можно в Оксфорд.
Сдались мне эти университеты. Мне и без них было в высшей степени замечательно. Языки я, правда, выучил. Куда деваться. Английский еще в России с преподавателями долго и старательно сознательно мучил (нынче без него никуда), а в Швейцарии невольно набрался немецкого с французским.
Между прочим, есть два основных способа изучения иностранной речи. Первый — закинуть в среду, где на твоем языке не говорят в принципе. Второй — в постели с девушкой. Я без особого удовольствия первоначально познакомился с первым, затем уже с энтузиазмом добавил и второго.
В интернате у всех родители оказались не нищими. Точнее, очень даже не бедными. И практически у каждого ученика были проблемы. С родителями, полицией, наркотиками. Не знаю, в курсе ли была муттер подобных тонкостей, отправляя меня на обучение в столь престижное и закрытое заведение. Может, просто ей попалась на глаза реклама, хотя это я, конечно, загнул. Такие места себя не рекламируют и чужаков без рекомендации не принимают.
Наверное, папаша подкузьмил, подбросив идейку. В его понимании характер человека закаляется в трудностях. Сугубо мужской коллектив всегда действует не хуже пресса, выявляя худших и лучших. И не обязательно побеждают правильные. Я вписался, оставшись посредине. Не садист, издевающийся над младшими, но и не вечный отличник. Не технарь, но и не ботаник. Всего понемножку. А попутно набрался самого разного. От умения вскрывать замки до кой-чего совсем небезобидного.
Помимо жесткого режима, практически как в тюряге, мне еще пытались вколачивать в башку разные выгодные для взрослых мысли. Про уважение к другим, правильное поведение и прочее. А фактически мы обменивались опытом и умениями. Я ведь не зря про наркотики и девушек. Мы ходили в самоволки и много чего творили. Да и все же не было десяти лет без права переписки. Всего четыре, и в увольнение тоже отпускали. Веди себя правильно, не раздражай начальство — и будешь в шоколаде. Швейцарском.
А девушки… Уж если есть башли, можно выглядеть сморчком и не иметь рельефной мускулатуры: почему-то они тебя все равно обожают. Надо только правильно подойти, а не предлагать с ходу купюры. Проститутки — это низкий класс. Да и противно. Кто его знает, сколько в ней до тебя побывало. Дорогие в этом смысле ничем не отличаются. Одним миром мазаны.
Я споткнулся о первый же камень на берегу и очень неудачно грохнулся вперед. Хотелось полежать и поспать. Все же сил совсем нет. Уже и мороза не чувствую. Тут меня вздернули на ноги, причем в две пары рук, и практически поволокли в неизвестном направлении. Я только медленно перебирал ногами, пытаясь не волочиться за моими доброжелателями.
— Куда? — вяло спросил.
— Домой, — бодро ответил мужской голос. — Рядышком. Василий-то в избе?
— Хто? — удивляюсь.
— Совсем плох, — произнес озабоченно. — Давай быстрее.
— Все хорошо будет. Человека спас, на себя опасность взял, да и сам выплыл, водяному не дался. На роду, видать, удача.
В том же темпе меня проволокли к одной из изб, подняли по ступенькам и чуть не головой отворили дверь. Заполошно вскрикнула женщина. Что-то бурчал мужчина.
— К печке его, а то околеет.
— Раздевайся!
— Теперь уж не околею, — блаженно бормочу, освобождаясь от затвердевших на холоде одежек и швыряя их прямо на пол. И вовсе не русские армяк или тулуп, всплыло откуда-то в уме. И не кухлянка. Не так называется. Совик и малица.
От огромной печки, занимающей добрую треть помещения, идет приятное тепло, и я поспешно лезу наверх. Вслед летят какие-то вонючие тряпки, наверное укрыться, но запах — ерунда. Главное, я теперь точно не сдохну, превратившись в статую. Как того генерала звали, совсем мозги не работают. Я же точно знал.
Даже не заметил, как, пригревшись, заснул. Очнулся, когда меня кто-то толкнул.
— Михайло, — позвал кто-то просительно. — Михайло Васильич!
— Чаво, тятя? — спрашиваю спросонья и шаря рукой возле себя в поисках очков. Нету. Машинально проверил, не сидят ли на носу, мог с усталости все на свете забыть, и чуть не вышиб себе глаз. Координация никакая. Сейчас я теста полицаю на дороге не сдал бы — верняк.
— Ты как? — требует вновь.
Я повернулся и уставился на очередную бородатую рожу. И тут меня пробило, аж в пот бросило, будто в баню угодил. Какой такой тятя? Я что, папаши своего не знаю? И слов таких не употребляю. Ну да, я Михаил, но Николаевич и никаких Вась не знаю и знать не желаю. Ну ладно, говорят окая и цокая да одежда странная. Но чтобы в доме не было электричества? Да и сами дома без малейших признаков антенн и машин. Какой-то частью сознания я все это уловил, но, двигаясь из последних сил, не обратил первоначально внимания.
«Что происходит?» — в откровенной панике подумал, валясь на пол с печки. Мужик едва успел отскочить, избегая столкновения, но вполне дружески поддержал.
Какая деревня, какие мужики и рыбалка на льду? Я вчера был в Лозанне, у муттер на вилле, совершенно точно помню. Не мог же я там нажраться до такой степени, что ничего не помню? Ни дороги, ни перелета. Никогда такого не было. Ну пробивало меня на хи-хи и движуху после кокаина, но это же когда было, и потом я не обнаруживал себя неизвестно где.
Господибожемой, глядя тупым взором на собственные руки и голое тело, как лежал, так и соскочил, изумился. Допустим, я одурел вконец, но чтобы не помнить, что у меня грабки совсем другого размера, да и остальное не вполне такое… Грудь широкая, плечи налитые, мышцы выпирают, будто с детства мешки таскал, волосами светлыми зарос, не родными. Что я, своего колера не знаю? И рост… Я вроде выше стал. Не удивительно, что спотыкаюсь все время. Мозги команду дают, а конечности не соответствуют.
Я услышал скулеж и с запозданием понял, что издаю его сам. Тупо осмотрелся по сторонам, обнаружив помимо уже знакомого мужика открывшего рот мальчишку лет семи-восьми и жадно глядящую в сторону моих голых ног дебелую рябую бабу. Это, видимо, мамаша, решил после мучительного раздумья и шагнул к ней. Та радостно взвизгнула и попыталась отскочить. Не, ну правда, с ее габаритами не от меня шарахаться. Как раз из категории про скакуна и горящую избу. Даст немалым кулаком между глаз — и с копыт.
— Зеркало! — умоляюще прохрипел.
За ним неожиданно метнулся мужик. Не баба. Та по-прежнему изображала смущенный взгляд в пол, внимательно изучая мои причиндалы. Чем бы это ни закончилось, разговоров у нее с соседками хватит надолго.
Бородач приволок маленькое квадратное зеркальце в рамке и сунул мне.
— Ты бы ему лучше прикрыться дал, Василий Дорофеевич, — сказала баба с ощутимым ехидством.
— Да, да, — растерянно пробормотал он.
— Спасибо, — сказал я, принимая, и уставился на отражение.
Конечно же это был не я. Как и ожидалось. Такой симпатичный мордатый парниша. Кровь с молоком. Ничуть не похожий внешне. Но он, тот не я, был — тело. А в голове — мои мысли. Мне опять ощутимо поплохело.
— Отлежать надо, сынок, — подхватывая меня, озабоченно промолвил Василий Дорофеевич. — Как бы горячка не хватила.
— Да, тятя, — ответил мой язык без помощи разума. — Я посплю, ладно? — Это уже лично от меня.
— Да, да. Утро вечера мудренее. Отдохни, сынок.
А заботливый у меня тятя, подумалось на печке, куда без труда, даже излишне резво поднялся. Силу я опять не рассчитал и, вскинувшись, приложился коленкой, невольно зашипев. Все же наследник, опять прорвалось непрошеное. Надеется хозяйство передать.
Господибожемой, в ужасе от очередного заскока, мелькнуло в мозгах. Что со мной происходит? Я спятил или у меня такие яркие глюки? На черта мне этот тятя с его наследством, и, самое главное, куда я угодил? Не хочу! Я согласен к муттер, к папаше и даже в Оксфорд. Нет, в любое место по выбору предков, только подальше отсюда! Немедленно! «Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое…» — и так до самого конца без передышки. Верни меня обратно! Ай, откуда я молитву знаю?!

Глава 2
ПОИСК РЕШЕНИЯ

Утром я вскочил еще до рассвета. Как ни удивительно, достаточно быстро заснул. Видимо, от нервов и отсутствия сил провалялся абсолютно спокойно, без ярких снов, отвратительных кошмаров и прочих глупостей. Где-то в глубине души теплилась надежда утром открыть глаза и обнаружить себя на хорошо знакомой вилле. Так что разочарование оказалось нешуточным. Другой, наверное, взвыл бы от всего этого и принялся биться головой о стенку. Мне оказалось не до этого.
В отличие от киношного Штирлица, я не научился просыпаться ровно в назначенный час. И сплю не особо чутко. Зато когда утром организм настойчиво призывает бежать в заведение под названием «сортир», всегда слушаюсь. Был у нас в интернате один то ли всерьез больной, то ли чересчур крепко спавший. Уж издевались над ним, лучше и не вспоминать. Дети вообще существа жестокие и не любят выделяющихся. Ни в ту, ни в другую сторону. Не прибьют, так до петли запросто доведут.
Короче, я привычно среагировал на позыв, временно задавив разочарование. Будить кого-то и задавать напрашивающийся вопрос как-то меньше всего тянуло. Что я, дырку с доской в сарайчике из досок не найду? В детстве видел такие в Крыму. Как-то не верится про наличие отхожего места в виде двух палок. Одна втыкается, чтобы ветром не унесло, а второй отгоняют волков. Все же люди живут, не станут же они гадить где попало. Хотя… ни в одном знакомом мне европейском языке нет понятия «сходить до ветру». С просторами у них не очень.
А лезть и будить с недоумением по поводу отлить — стремно. Я же вроде тутошний и не знать подобных вещей не могу. Хорошо если спишут на болезнь, а то ведь задумаются на мою тему всерьез. Поведение, привычки — это все скоро и без того бросится в глаза. Не захотят заметят, непременно. А это очень опасно. Недолго ведь и в одержимые бесом угодить.
А что? Я, похоже, такой и есть. Вселившийся в ближнего родственника. Хорошо начнут святой водой брызгать под молитвы. От такого обращения явно не испарюсь. Хуже, если на костер отправят. Вроде не имелось инквизиции на Руси или имелась?
Что-то я смутно помню про сожженных еретиков. Или то самосожжения были? Пошто нам не давали историю России в Швейцарии? А про школьный учебник до отъезда и вспомнить стыдно. То есть ничего в голове нет. Ну абсолютно. Гады учителя! Вернусь — всех убью!
Россия или Русь? Вот главный вопрос. Какой нонче век на улице? Я точно не на скифском или чукотском объяснялся. Есть, конечно, разница, но можно списать на диалект, если бы не эта обстановка. Год, какой сейчас год? Важнейшее дело. Может, просто выдумал себе глупости, а здешний народец какие сектанты, из мечтающих ближе к земле и естественно существовать на подножном корму, без промышленности и химии.
Как я сюда попал, выскочив за дверь и осматриваясь, опять попытался вспомнить. Ничего нет в памяти. Господибожемой, что я тебе плохого сделал? Ну не верил раньше в тебя и не молился — так это же по глупости. А сейчас очень даже верю. Готов на алтарь положить жертву… Э… кажется, не из той оперы, испугался, рысцой устремляясь в сторону нужного мне сооружения в углу двора.
Кстати, не мешает проверить на себе результат действия святой воды. Хуже точно не будет. Где ее берут? В церкви. Но как делают? Можно ли получить свободно или платить положено? Ладно. Это потом. Сейчас важнее облегчиться и по-маленькому, и по-большому.
У, класс. Истинное удовольствие. Все же не глюки какие. В них всякое случается, но чтобы первым делом мчаться по нужде — такого мне не рассказывали. Уф. Я поднялся и замер в ступоре. А бумаги-то нет! Что делать? Не ходить же так! Удовольствие ниже среднего. Снега, что ли, с улицы взять и подмыться на манер арабов?
Никаких мыслей меня не посещало, а рука потянулась наверх, под самую крышу, и извлекла оттуда запиханный в щель странный мягкий комок. После внимательного изучения (помять, отщипнуть, понюхать) я пришел к выводу — это скорее всего мох, и он и есть здешняя замена туалетной бумаги.
Кстати, неизвестно, есть ли вообще в здешних краях бумага. Лет двести назад она была дорогой, а в СССР вообще появилась не раньше шестидесятых. До того газетками подтирались, вырезая лики вождей, чтобы не опоганить. И оставляли на заднице черные следы. Сам, естественно, не видел, рассказывали. А вот кто — убей, не помню. Может, бабушка, может, мама, или вообще в Интернете вычитал.
Стоп, стоп, натягивая штаны и осмысливая происшедшее, задумался. Я же не знал и знать не мог, где искать мох. Рука сама полезла. У меня что, в голове непорядок или все же тело не беспамятное? Где-то там внутри сидит прежний владелец и в любой момент готов взять управление на себя? Меня откровенно стошнило, благо в желудке ничего не было и ног не облевал. Так, спазмы пошли.
Это же жуть. Минимум в любой момент я исчезну, максимум — заполучу в ближайшее время шизофрению. Два сознания в одной башке — это прямой путь к пускающему слюни недоумку. Нет! Такого мне не надо! Верни меня назад, слышишь?!
Стоп, стоп, успокаивая бешено бьющееся сердце, велел сам себе. Будем последовательны. Вчерась я тоже тятю вспоминал, но от этого его сыном не стал. Остаточные явления, вот! Если меня подселили, кто-то там сверху затратил усилия, пусть он хоть инопланетянин или бес, значит, в том присутствует некий неведомый мне смысл. А что получается в результате сумасшедшего? Пустой номер. И к чему затраты?
Логично? Реинкарнация нужна, чтобы довести до конца некую миссию. Я же не в баобаб угодил и не в собаку. В человека. Вот! Проблема одна — никаких инструкций я не получал. Ни письменных, ни мысленных, ни устных. А это что означает? Абсолютно ничего. В любой компьютерной игрушке подсказки и бонусы валятся по дороге. Стоп! А вот это неплохая идея. Настанет время — и все откроется. А мне надо не пороть горячки и вживаться. Стать своим для любого местного. Приспособиться.
И самое важное, даже если все это компьютерная игра и в любой момент я из нее выйду, здесь все по-настоящему. Боль, голод, мороз и даже посещение туалета. Не помню ни одной книги или фильма, где он был бы задействован. Разве когда очередное убийство происходит.
То есть принимаем окружающую действительность за реальность и живем в ней. На пути локомотива не становлюсь — раздавит. Даже если это дорога назад и нужно умереть для возвращения, где гарантия? Только в крайнем случае можно идти на подобный риск. А вдруг это натурально миссия и я, погибнув, вылечу без перезагрузки?
Будем считать, игры закончились. Начались жесткие будни. В плюсе мой новый внешний вид. Я не только здоровый как лось, о чем всю жизнь мечтал, и с отличным зрением, но еще и на вид симпатичный. Личико, правда, непривычное, но девки таких любят. Это удачно вышло. При его экстерьере и моих мозгах мы сумеем прилично устроиться. Во всяком случае, я попытаюсь.
Что там про наследство вчера всплыло? Судя по обстановке, миллионов у новообретенного тяти не имеется. Это уже хуже. С другой стороны, не раб. На цепи не сидит и кайлом в шахте не машет. Хотя откуда мне знать, может, с утра намылится под землю да меня с собой покличет…
Ой! А мы, часом, не крепостные? И ведь не спросишь, вот досада! Первое правило выживания — рот постарайся держать закрытым и слушай. А то ляпну чего — тут и сойду за колдуна, да примут меры.
Снаружи раздались торопливые шаги, и я поспешно вышел наружу. Меньше всего охота, чтобы застали в задумчивом виде в сортире в застегнутых штанах. Наверняка же покрутят пальцем у виска и поделятся со всей округой.
Это оказался тот самый вчерашний пацан, которого я уже видел в доме. Он несмело улыбнулся, и в голове очень удачно выскочила очередная карточка с бонусом. Ванька, младший брат. Сводный. От второй жены. А та рябая бабища — вообще третья. И как ее зовут, не всплыло. Но тятя мой новый — тот еще орел. Предыдущих уморил и новую себе завел.
Хотя странно все это. Вертится в уме насчет целого выводка детишек, обязательных для подобного хозяйства. Штук десять должно быть от исправно рожающей матки. А тут нас всего двое… Непорядок. Может, я все же туплю и это вполне современные люди? Ну вроде амишей в США? Принципиально от новых веяний отказались. И век у нас двадцать первый. Не могли же все детишки помереть разом?
Посмотрел окрест и мысленно сплюнул. Не бывает так, чтобы вообще никаких следов нормальной цивилизации. И дома сейчас такие не ставят самые продвинутые на возвращении к природе. Видно же, не новый. Бревна уже почернели, но сделано на совесть. До трех саженей в длину, крыша двускатная, стены из толстых лиственничных бревен опираются на каменный фундамент.
По всему окружью дома пущена узорная резьба. Это огромная работа, зато и смотрится празднично. И лестница на крыльцо с узорными балясинами. А по окружности двора, огражденные от чужих забором из крепких плах, а не дощатым, — клеть, скотный сарай, амбар, баня, гумно. Хорошее хозяйство.
— Ты чего? — спросил Ванька, появляясь из сортира и удивившийся на мое стояние столбом.
— Глянь, красота-то какая, — показывая широким жестом на простор за забором, говорю.
— Ага, — подтверждает он с некоторым недоумением. Чего удивительного в том, что видишь каждый день? Ну река, простор и множество деревьев.
А меня опять пробило, аж до холодного пота. Вновь накатило, и чужие мысли. Сажени, клеть, амбар, гумно… Я и слов таких не знаю, а уж отличить кладовку от сарая или лиственницу от дуба не сумел бы и при помощи Интернета. Ко всему еще, я же говорю не как обычно! Не «красота» произнес, а «баско». Польский? Все-таки не Россия? Не может быть, слышал я как-то ляхов, совсем не то.
— И долго вы валандаться собираетесь? — заорал визгливый бабский голос. — Хозяйством пора заниматься.
Что, и не позавтракав? Слава богу, рта раскрывать не стал. Вовремя язык прикусил. Кто их знает, здешние порядки.
— Баню делать будем, цо, забыл?
А это, похоже, в мой адрес.
— Дров наруби, ирод заумный. Вечно мечтает невесть о чем. Ну что смотришь, как телок?
— Да, матушка, — брякнул машинально, чуть не кланяясь. Очень похоже на рефлекторный привет от моего тела.
— Так цо стоишь? Иди, филозоф!
И все через «о» и цоканье. Нет, я все же языки не зря учил. Русский это, но какой-то странный. На Волге точно окают, но вроде не говорят через «ц».
— Все думаешь о чем-то.
— Да, матушка.
— Работой займись!
Еще бы я знал — какой.
— Забочусь о нем, забочусь…
— Конечно, вы же добра мне желаете.
Она аж задохнулась и попыталась перейти с визга на ультразвук. Еще долго разорялась, но Ванька сунул мне в руку невесть откуда взявшийся топор. Я машинально кивнул и принялся отступать в сторону дров, сваленных у забора. Аккуратная поленница, видать, не для меня. Да, собственно, и без разницы. С таким же успехом мне могли предложить валять валенки. О процессе я имел самое смутное представление, а уж топора в руках не держал сроду.
Ну городской я человек и всяких озимых с яровыми и пшеницы от ржи не отличаю. Черный хлеб вкуснее. На этом мои познания о сельском хозяйстве заканчиваются. Хотя, безусловно, булок на деревьях искать не стану. Особенно зимой. Вон какие кругом суметы. Тьфу! Сугробы.
Для начала я оглянулся и убедился, что за мной никто не наблюдает. Мамаша, то бишь мачеха, ушлендрала в коровник, прихватив с собой в качестве рабочей силы пацана. И то, таскать скотине жратву… э… фураж кто-то должен. Что-то там достаточно громко говорила, но не в мою сторону, — и прислушиваться не стал. Вроде удовлетворившись нашим с братишкой послушанием, слегка успокоилась. Оно и к лучшему. Не хотелось бы наблюдателей.
Я поставил сучковатое полено на колоду и, широко размахнувшись, засадил колун на большую глубину. Полено не пожелало расколоться, а попутно топор — выходить. Силы у меня теперь натурально выше крыши, и не получается точно рассчитать. Треснул раз десять, прежде чем полено развалилось на две части. Такими темпами я до будущего года работать буду. Поставил одну из половинок ровно, придерживая рукой, и лишь чудом не отрубил себе пальцев. Выматерился в голос с перепугу и затем попробовал подумать.
Когда я не пытаюсь рассчитать движения, командовать руками и ногами, проблем же не возникает? Нормально хожу, не спотыкаюсь. Значит, нужно отвлечься, а руки пусть сами работают. Я же не думаю, когда передачи в машине переключаю. Бессознательная мышечная память. Пошто не использовать и здесь. Наверняка моему телу данное занятие прекрасно знакомо. Главное — не вмешиваться в управление без нужды.
Вышло не вполне и не сразу, но, когда я действительно перестал обращать внимание на дрова и топор, а задумался о своем, дело пошло.
Итак, маша колуном, продолжил думку с прерванного над дыркой места, мое новое тело имеет несколько иные параметры. Сила, длина ног и рук, вес. Система управления осталась прежней, только личность сменилась. Отсюда и конфликт. Мозг еще не забыл прежних данных и невольно портачит.
Это ерунда. Люди приспосабливались к протезам, а я, хвала высшим силам, удачно попал. Немного терпения — и со временем неловкость исчезнет. Я так надеюсь. А пошто иначе должно происходить? Все же не в кота засунули, и не требуется бегать на четырех лапах и пользоваться хвостом. Наверное, мозги и не сообразили бы, как это делать, и видок у меня еще тот был бы. С другой стороны, особенности жестикуляции, характерные жесты и походка. С речью у меня, похоже, все о’кей. Откуда берется только.
Допустим, душа — не абстракция. Она угодила, сейчас не важны причины, в тело данного субъекта и в нем зацепилась. А что такое вообще личность? Сумма всех знаний, впечатлений и памяти. Кажется, ничего человек не забывает, просто, если не требуется, сведения уходят из оперативной памяти в архив. Потом стресс — и нужное всплывает. На экзаменах у многих случается. Ничего оригинального. Нет, не складывается. Я, конечно, все это знаю на уровне «что-то где-то читал», но вроде память рассеяна по разным структурам нашего мозга. Целиком не пересадить.
И что? Память есть носитель информации. На носитель информации могут быть записаны самые разные данные. В том числе и от прежнего владельца тела. Буду последователен. Набор общих представлений, знание языка (вместе с его особенностями, акцентом и т. д.) носят местный характер. Сохранились, и это замечательно. Буду надеяться, тело в состоянии не только вести беседу, но более или менее вменяемо реагировать на типовые ситуации.
При этом сознательная память, воспоминания о прошлом и интеллектуальные навыки организм заимствует от меня. Оптимальный вариант, нет? Кто бы ни стоял за всей этой дикой историей, пусть даже мой больной мозг в коме или натурально добрый дедушка на облаке с нимбом, — все очень логично и удобно.
Естественно, если речь идет о некой цели впереди. Пока неясной, однако будем считать, она реально существует. В конце концов, всегда легче жить, коли веришь в будущее предназначение. Совсем мне не нравится идея до старости пахать землю. Мало того что не умею, так и не греет.
Стоп! Еще на личность не могут не воздействовать процессы в организме. Будь я стариком до попадания в молодого парня — наверняка ждал бы мощный гормональный взрыв. К счастью, мне скоро восемнадцать, ему не больше. Или все же старше? Не похоже. Куда же его душа-то девалась? На один носитель (мозг) две информации (души) не запишешь. Неужели умер в проруби, утонув?
Я машинально перекрестился и с недоумением уставился в очередной раз на собственную, живущую отдельной жизнью руку. Так… Что я сейчас сделал… Ага. Справа налево и тремя пальцами. Не католик и не раскольник. И явно выходит, существую позже Аввакума и боярыни Морозовой. Знать бы еще, когда они изволили родиться и помереть. Шестнадцатый или семнадцатый век? Про вторую особу я картину на репродукции видел. И все, чем известна мне стала…
О! Стенька Разин и Пугачев позже. А когда они восстания поднимали? Пугач при Екатерине, а Разин? Впрочем, Екатерина тоже абстракция. Лет жизни не помню, только про коня и фаворитов.
Плохо. Очень плохо. Пошто я не интересовался русской историей? А вообще историей? А чего я умею полезного для времен Стеньки? Да ничего! Ну лошадь оседлаю и поскачу, у нас входило в спортивную подготовку в интернате, — так здесь все наверняка могут. Таким не удивишь.
Допустим, я видел ткацкий станок на картинке. И что дальше? Кроме теории надо убить несколько лет на создание, тратить деньги, которых тятя, без сомнений, не даст, и получить в результате что? Нужен ли он здешним и сейчас?
Я слишком мало знаю, чтобы судить о подобных вещах. Опять же не дергаться раньше времени и вживаться, хотя бы на первых порах, тихо и незаметно. Я же уже решил, чего же боле?
А! Самогонный аппарат, в отличие от ткацкого станка, я соберу без проблемы. Все же русский человек. Требуется медная трубка и закрытый котел. Это находится без проблем даже в Средневековье. Качество будет, конечно, не очень. Стоп, стоп. В России была государственная монополия на винокурение. А когда?
Ничего я не знаю, аж противно и обидно. Откладываем на потом, до выяснения нынешних законов. А то в деревне такого не спрячешь. В момент из зависти заложат начальству. А что положено за нарушение государственных законов? Кнут или клеймо на лоб? Мне такого не надо. Но идея-то хороша! Менделеев со своими сорока градусами уже родился? Если нет, есть приятный шанс угодить в историю, обосновав правильную пропорцию разбавления спирта.
А как, собственно, это можно доказать… Ну, что правильно и замечательно — сорок, а не пятьдесят? Тьфу! И здесь пролет. Ничего толком не знаю. Учебника по химии — и того не создам. Кто его заучивает наизусть? Не я. «Если где-нибудь убавится, то обязательно в другом месте прибавится», — еще доказать требуется. А как? При любых реакциях часть вещества уходит в тепло, например. Измерить его точно — нерешаемая проблема без соответствующих приборов.
Хорошая у меня была раньше жизнь. Требуется нечто — заглянул в Интернет. Починить или сделать — позвонил мастеру. Впрочем, с деньгами она везде прекрасна. Надо только разобраться, на чем подняться можно. Ну не герой я и не гений, но учили меня мозгой шурупить и информацию использовать по полной программе. Всегда умудрялся вовремя соскочить, когда ситуация становилась опасной. Не может быть, чтобы не нашлось, куда идейки из будущего приложить.
Стоп! Откуда во мне эта уверенность насчет прошлого? Никаких реальных доказательств не наблюдал. Пока не видел. Но, собственно, уже не сомневаюсь. Может, лезет нечто от прежнего хозяина тела, малозаметное? Что такое подсознание, я представляю себе достаточно смутно. Тем более где оно расположено. Допустим, не инопланетяне мне карточки с ответами подсовывают, а остатки прежнего разума. Ой неприятно! Опять раздвоением личности и дурдомом запахло.
Похоже, моя теория насчет внедрения информационного носителя в мозги нуждается в поправке. Голосов я не слышу, так? Ни потусторонних, ни ехидных. Но подсказки-то идут. Как само собой разумеющееся. Вывод… вывод… Для начала считать это естественным и не зацикливаться на плохом. Тем более что когда достанет, лично мне сделается уже без разницы. Психу все и так ништяк, он просто не имеет чем задумываться. В основном у окружающих проблемы. Короче, отметаю эти гнусные мысли. Я всегда был оптимистом. Выкручусь.
Дальше… Затем важно помнить, что гарантии на очередное чудо с подробным изложением обстановки не существует. Про родичей и кто кем приходится, я сообразил с заметным опозданием. Значит, надо рассчитывать в первую очередь на себя, а не на умников с небес. Кстати, будь это компьютерная игра или глюки — наверняка появился бы седобородый волшебник и все объяснил в подробностях. Так что, похоже, я реально попал и исходить надо именно из данной аксиомы.
Проблему пока вижу одну. Не знаю, насколько она серьезна и существует ли, но ведь напрашивается. Мое сознание и его подсознательные реакции со временем сольются. Я уже не стану изображать Штирлица, живущего под маской. Я им фактически и сделаюсь. Истинным арийцем, думающим на немецком и автоматически зигующим при виде фюрера.
В принципе это же к лучшему. Поведение придет в норму, а что я слегка модернизируюсь — так это и без того с каждым происходит. Человек, переехав в другое место, приспосабливается к чужой жизни. Даже в своей стране огромная разница между мегаполисом и городком где-то в занюханной дыре. В Швейцарии я же прижился и сумел стать своим? А там тоже было очень непросто первоначально. И я давно не тот бабушкин мальчик ни по воспитанию, ни по поведению. И мозги у меня явно не те и не так думают, как в детстве. То есть реально уже один раз модернизировался. Ну придется измениться опять. Нормальное дело.
Э… да я и не заметил, как дров нарубил на полвагона. Пора аккуратно сложить возле бани. В конце концов, для себя стараюсь. Попариться совсем недурно. Душа с ванной в ближайшей окрестности не наблюдается.

Глава 3
РОССИЯ БЕЗ ПЕТРА

Оказывается, у меня имеется имущество, обрадовался, пикируя на сундук. Как сразу не сообразил. Все же я тормоз, решил, изучая обитый железными полосами и нарядно смотрящийся предмет. Откуда-то в голове сидело, что хранить положено в таких круглых кадушках, очень удобных на случай пожара или еще какого бедствия. Свалил набок — и выкатывай на манер бочки. А то на плечо поднимать и тащить чудовище вроде моего — пупок развяжется.
Мои это воспоминания или подсознание в очередной раз старается — так и не уяснил и решил относиться ко всему с практической точки зрения. Мало ли что положено. Воровать и обманывать тоже не принято открыто. Главное, что есть. Замка, промежду прочим, не имеется, хотя дужки в наличии. То ли не принято здесь от своих запирать, то ли молод ишо от родных прятать нечто.
Ну порнухи здесь не дождешься, да вряд ли кто додумается держать на виду у всех в открытом ящике. Живем даже не как в общаге, а совершенно открыто. Одна большая комната с лавками. На них спим, едим да сидим. И ни шкафчика, ни еще чего отдельного. Все общее. Не зря так обрадовался личному предмету.
Поднял крышку и нетерпеливо сорвал холстину, закрывающую богатства. И ведь ничуть не ошибся! То, что лежало с самого верха, для меня в данный момент дороже безлимитной кредитки. Платежная система здесь пока не приспособлена под кассовые аппараты, и пользы от нее ноль. А это… Супер! Реципиент был, видать, не дурак, принял как версию. Это удачно. Самые натуральные печатные книги. А это еще одна подсказка. Так, «Псалтырь» Симеона Полоцкого мне сейчас не требуется. Молитвы скоро услышу и без него.
Полоцк — это где? В Беларуси? Она вроде одно время была отдельным государством. Или нет? Украина точно к Польше относилась, а эти куда? С кем-то Иван Терибл воевал. Еще в проруби пленных утопил. Или то про Новгород? А чего он с собственным государством резался? Может, потому и запретили Эйзенштейну снимать про него фильм? Непатриотично типа. Не помню, совсем в истории ничего не помню. Никогда чушь про прошлых царей и их достижения не волновала. Было и прошло.
А вот это гораздо занимательнее. «Грамматика» Мелетия Смотрицкого. Кто им придумывает эти дикие имена? Невольно начинаешь искать не то поляков, не то еще каких странных людей. Тем более «кий». Осторожно открыл ветхий, чуть не до дыр истертый томик — и проверил сначала сзади, затем спереди. На любой книге должны быть выходные данные.
Есть! Москва. А это значит, что я действительно в России, и разница в языке от времени. Мелочь. Выучим. Теперь уточнить год на дворе — и от него отталкиваться. Когда Peter The Great, то есть Петр Великий, дал дуба, совершенно не помню, но где-то в начале века. Надо выяснить. А то вдруг удастся протыриться поближе. Он образованных и знающих иностранные языки любил.
Так. «Арифметика, сиречь наука числительная, с разных диалектов на словенский язык переведенная, и воедино собрана, и на две книги разделена». Обалдеть названьице. И пошто словенский, а не русский? Я цо, в Югославии? Ну вот, очередной облом. Если я про московских царей смутно помню, там вообще австрияки сидели. Или турки? И язык невразумительный.

«Чему учат сии четыре части? — Орфографиа учит право писати и гласом в речениих прямо ударяти. Этимология учит речения в своя им части точие возносити. Синтаксис учит словеса сложие сочиняти. Просодиа учит метром ли мерою количества стихи слагати».

Нет, ну какие словенцы? Они возле Италии, и там тепло. А это просто язык изменился. Все же без особых усилий доходит.
Уф. Ладно, выясним со временем. Вторая книга. Издания «…в лето от Сотворения мира 7211, от рождества же по плоти Бога слова 1703, индикта 11 месяца ианнуария». Ну это почти рядом с предыдущей. Разлет немал, но, судя по виду, ее тоже напечатали не вчера. Как бы Петруха коньки не отбросил до моего появления. Ну как всегда. Размечтаешься — и ничего не получишь. Исключительно по башке и больно. Реалистом, Миха, надо быть.
Хотелось бы выяснить тираж. То вещь крайне интересная. Чем выше, тем больше учеников и грамотеев имеется. Теоретически я и раньше знал, большинству эти сложности ни к чему. Даже барину не каждому. У него управляющий всякие глупости про правильное вычисление участков изучает. Площадь треугольника и прочее. Узок наш круг образованных людей. Ерунда с твердым знаком на конце. Смысл достаточно понятен. По-любому я уже кадр полезный. В чиновники можно попробовать пролезть. А там всегда место жирное.
О! Еще книга. «Вертоград многоцветный». Господибожемой, ветроград — это что? То есть Вертоград, извини господи, ошибся? Опять не будет сообщения? А как я миссию, мне неизвестную, выполню? Квест без причины — признак дурачины.
— Нет, ты глянь, Василий Дорофеевич, — завопила в очередной раз сквалыжная баба, вызывая стойкое желание двинуть ей между глаз. — Он и не думает собираться. Опять за книжки свои мерзостные ухватился. Эдак мы в церковь опоздаем.
— Наука вещь нужная, — солидно заявил тятя, бросив на меня насмешливый взгляд. — Без грамоты и арихметики рази же дела вести можно? Ведь руку прикладывает за кормщиков, — а вот сейчас в голосе прозвучала гордость, — с малолетства в бумагах. Вместо подрядчиков Алексея Аверкиева сына Старопоповых да Григорья сына Иконникова по их велению бумаги писал.
Как можно управлять кораблем — и притом не уметь писать и считать, — тайна для меня велика. Навигация — дело сложное, а спутников и эхолотов еще не изобрели. Неужто наизусть знают любой берег в море? Течения и камни? Уважаю, коли так. А вот писать за них сейчас я бы поостерегся.
— Я уже, — бормочу без особой радости, откладывая книги и принимаясь за поиск парадных одежд в глубинах моего личного чемодана по прозвищу «сундук».
Тут деваться некуда. Не скажешь же «пофиг мне ваши праздники, лучше дайте изучить собственные вещи». Выделяться нельзя. Вот что я точно помню — попы доносили о злоумышлении на государя-императора и посещении служб. Уклоняешься — подозрительно. А не склоняешься ли к раскольникам? Здесь, на Севере, их изрядно попадается. И самосожжения случались.
Ага! Все же я на родине! Пошла подсказка. Про беспоповцев у бывшего тела какие-то смутные воспоминания имелись. Иначе откуда бы я знал, что именно к ним хаживал, и за то отец драл, а затем объяснил про надзор?
Упс, выходит, я тот еще перец. Сомнительный в этом отношении, и в церковь переться обязательно. Это Михайло мог чего душеспасительного искать и по скитам с подозрительными людьми шляться — мне нельзя. Влипну на раз-два. Я одних от других не отличу, а держаться лучше официальных властей. Пока, во всяком случае.
Мы выступали по улице сплоченным строем. Впереди тятя с мачехой, за ними — мы с Ванькой. Все в новье, и, видимо, не дешевом. Даже не видная под верхней одеждой рубаха шелковая да красная. И то, выходной в деревне все равно что праздник. Себя показать, на других посмотреть. А собираются, естественно, у церкви. Где еще обновку продемонстрировать завидущим соседским зенкам? И платки цветастые на шеях у мужиков! Кокетливо повязанные у каждого. Богема натуральная.
Что всерьез доставало — так это наличие на шапках очень длинных ушей. Ну ладно, в телогрейках крестьяне ходить принялись при советской власти, но шапка-ушанка как бы не от степного малахая пошла и должна присутствовать. Ничуть не похож данный фасон на мои старые впечатления о деревне из ящика.
Каждый раз нечто сбивает и заставляет сумлеваться о месте и веке. Зато успокаивает насчет глюков. Сроду мне ничего так подробно и вопреки знаниям не приходило. И даже под балдой никаких розовых слонов не видел. Нет, не верю. Аксиома есть аксиома и в доказательствах не нуждается. Я неизвестным способом угодил в прошлое. Будем считать, навсегда.
А так все путем. В животе присутствовала приятная тяжесть. Хлеб ржаной, соленая рыба и кислое молоко в бытность мою в Швейцарии считались полезными, экологически чистыми продуктами. Помимо соли, никаких консервантов и пищевых добавок. Так что едал и раньше. Правда, не в таких количествах.
Желудок мой нынче вмещал заметно больше, но никто не пытался ограничивать, отнимая ложку и последнюю сухую корочку. Похоже, мы не особо бедствуем. Или крестьяне питались много лучше моих мутных представлений о прошлом. Ну на фоне остального ничего удивительного.
Дома смотрятся чистенько и приветливо. Никаких покосившихся изб и явной нищеты с проваленными крышами. Окна, как и у нас, узкие и маленькие, но это чтобы холоду не напускать, и закрыты слюдяными пластинами. Так я и не узнал, что такое бычий пузырь, коим в деревнях якобы пользовались вместо стекол. Откуда вообще у коров какие-то пузыри? Они же не рыбы!
Увидел я почти у каждого дома и чуть не целые пирамиды небольших бочонков. Всякий домохозяин приготовляет эти бочонки, а потом рыба идет на продажу. В ней, как оказалось, я разбирался изумительно. Предпочитаю треску и палтуса да семгу с сельдью. А употреблять приходилось ряпусов, плотву или сорог, хариусов, кумжу (крупную желтоватую форель), ершей, сигов, окуней, язей, штук и менеков. Именно так — не щук и налимов. Опять какие-то извивы языка, благо я и без того понял. И вкус ощутил. Ну форель или селедку пробовать доводилось, а про остальных все больше слышал. А окуня еще в магазине продавали. Оказывается, запросто в них разбираюсь. В рыбах.
Смутно знакомый мужик подошел и, почтительно поздоровавшись с тятей, солидно поблагодарил меня за спасение сына. Еще и с поклоном. Я аж застеснялся, задним числом догадавшись, что имею дело с папашей того самого Мосея. Вовсе не Моисея. Хотя вроде одно и то же, но говорят иначе.
Пробурчал нечто вроде «на моем месте так поступил бы каждый», заработал дружескую улыбку из гущи бороды и внимательно прислушался к степенной беседе взрослых. Нет, виды на урожай и погода меня не особо волновали. Главное я поймал по ходу — не зря уши насторожил. Мачеху звали Ирина Семеновна, а мужика Фома Шубный. Ну не спросишь же такое даже у Ваньки! А подсказка в очередной раз не помогает. Лениво мое подсознание до безобразия. Хочет — работает, не желает — молчит.
Зима начиналась вяло: по целым суткам валили крупные хлопья снега, но все это, не скрепляемое достаточно крепкими морозами, ложилось на плохо промерзшую землю рыхлою, глубокою, в рост человека, массою. Дороги не устанавливались долго. Как-то это влияло на стоимость рыбы и наши семейные доходы, но тут уж вслушиваться не стал. Впереди появилась церковь. Вид у нее откровенно странный. Недоделанная. Купол отсутствует вместе с крестом, по бокам строительные леса.
Я невольно почесал в затылке, недоумевая. Разве можно молиться в таком месте? В очередной раз чего-то не понимаю. Плохо быть засланцем без подготовки.
— Во как сгорела, — сказал Василий Дорофеевич Шубину, — я шешнадцать рублев на постройку дал.
— Ну кто сколько на богоугодное дело может, — ответил тот.
Явно меньшей суммой обошелся и не хочет углубляться.
— А архиепископ Варнава — два рублевика! — возмущался тятя. — Совести у него нет.
— Ты бы потише, — промолвила озабоченно мачеха. — Василий Дорофеевич.
— Рази не правду кажу? — окрысился тот. — Лжи не приемлю!
Тут ко мне подлетел старый знакомый. Тот самый парень, помогший у полыньи. Как всегда, в нужный момент подсознание таинственно промолчало. Не понимаю, по какому принципу оно работает. Уж деревенских я обязан знать любого. Не так и много народу, и все постоянно встречаются чуть не с колыбели.
Одно хорошо — все же не компьютерная игра. С гарантией. Тогда я бы про каждого справку подробную имел. Или не имел про всех. А выборочно — это программеров гнать надо поганой тряпкой.
Логично предположить, что реакция идет на некие памятные вещи, события и людей. На самые плохие или хорошие. Вот точно теперь знаю, где его мать похоронена. В смысле моя, не парня. Но прежнего. Тьфу. Опять путаться начинаю, господибожемой. Я — это я! Моя мать! Про муттер стоит забыть. Не совсем, конечно, но засунуть воспоминания куда поглубже, чтобы не сболтнуть лишнего в разговоре.
Но все же не узнавать собственно друга, а он явно себя таковым считает, — перебор. Он безразличен? К счастью, тот не стал кричать: «Здорово, Мишка», — вынуждая мычать ответно его имя или срочно искать выход из неловкого положения. Он-то никаких сомнений при виде приятеля не испытывал.
— Вечером пойдем к Иринье на посиделки, — прошептал «театральным» голосом. Ну это когда вроде бы шепотом и на ухо, а реально все имеющие уши в округе в курсе.
— Ага, — подтверждаю максимально радостным тоном.
На тебе, очередная проблема. Куда и зачем — представления не имею. А отказываться нельзя. Явно же не поймут. Вон и тятя через плечо явственно подмигнул. Пошто, собственно, бабушка не пичкала меня деревенскими рассказами из классики? Может, легче было бы…
— В церковь пора, — поджимая губы, ханжеским тоном перековавшейся на днях алкоголички возвестила мачеха. — Не задерживайся, сынок.
Я с запозданием догадался, что это очередное издевательство в мой адрес. Не хочет позволить пообщаться с приятелями. Все здешние парни и девчата собираются кучками и треплются. А меня оттирают от коллектива. Наверное, раньше это здорово бесило, но мне в самый раз. О чем с ними говорить — не представляю. Вот и выходит, со зла делает добро.
— Заскочи за мной вечор, — говорю знакомцу, автоматически окая, выразительно кивая на нее и показательно кривясь.
Он понимающе хмыкнул и, дружески хлопнув меня по плечу, отвалил в сторону. Первый экзамен сдан. Ничего ужасного в приятеле не обнаружено. Ко всему еще к той самой Иринье меня проводят. Положительно Штирлицем быть сложно, но бывает много хуже.
Внутри оказалось миленько и несколько убого. Бывал я в Мюнстере, и в Гроссмюнстере, и Фраумюнстере на экскурсиях. Ну про размеры глупо сравнивать, все же города и денег вложили не шешнадцать рублев, но даже при всей протестантской методике избегать излишеств смотрится иначе. С другой стороны, мы находимся в пристройке, сам-то храм еще не закончен. Места мало, и вряд ли кто очень горит желанием украшать полностью неготовое место. А здесь поналепили кучу икон, и, похоже, без всякого порядка.
Ну точно, сообразил, проходя мимо хвостиком за старшими родичами. У разных останавливаются. Большинство пропускают. Эти — наши, те — чужие. Так и есть. Или семейные, или чем-то для нас замечательные.
Эк, как у меня рука машинально дернулась на этого хмурого дядьку. Архистратиг Михаил. Я, правда, не в честь него назван. Крещен по Михаилу Малеину от 12 июля. Без разницы в принципе. Оба Михаилы.
Мало того, корабль наш хучь числят «Чайкой», правильное название — «Святой архангел Михаил». Ладное двухмачтовое судно грузоподъемностью 5400 пудов, длиною 51, шириною 17, осадкой 8 футов; вспомнил параметры — и сразу будто под ногами привычно закачалась палуба. Оказывается, я моряк и рыбак. А что молод — это мелочь. Лет с десяти хожу на ловлю.
Да я и остальных помню! Святитель Николай, великомученик Евстафий Плакида, мученик Трифон, праведный Прокопий Устюжский… Обалдеть. Это я их всех знаю, да еще и могу Жития изложить. О… и этих. Преподобные Пафнутий Боровский и Варлаам Керетский. И все до одного имеют отношение к рыбакам и охотникам. Типа покровители. Зачем столько?
Да ладно, переваривая очередное откровение, отмахнулся мысленно. Жалко, что ли, свечку поставить. Интереснее другое. Ходим мы по Двине и в море. Не в курсе я, где Двина, но точно не на юге. Там у нас Волга с Доном. Это получается, где-то на Крайнем Севере проживаю. Ну ведь почти попал, так? Молодец, Мишка. Не дурак. Все же и без правильных знаний можно многое вычислить. Скорее всего, и с временем не ошибаюсь.
И еще одно. Все лето и вообще теплое время мы проводим в морских плаваньях. А когда же землю пахать? Кто, собственно, работает в поле? Нешто батраки? Ничего не помню, но без наемных работников никак не выходит. Мачеха и с Ванькой не справится прокормить четверых с поля да скотине заготовить корм.
Люди разговаривали, переглядывались и шушукались. Ну натурально в клуб на представление заявились. Щас артисты выскочат. О! А вот и они. А что, басище у попа не хуже шаляпинского. Я лично певца не слышал, но говорят, от его тональности стаканы лопались. А этот и без микрофона может выступать в концертном зале. Ух, голосище. Ишь, дает.
— «Благоденственное и мирное житие, здравие и спасение и во благое поспешение, на враги же победу и одоление подаждь, Господи, благочестивейшим, тишайшим, самодержавнейшим, от Тебе избранным, возлюбленным, венчанным и поставленным, почтенным и превознесенным», — выводил поп.
Стоп, стоп! А это у нас то, что надо, пошло! Прямо по заказу!
— «…И Тобою соблюдаемым Господарем нашим, Царем и Великим князем Петру Алексеевичу, всея Великия и Малыя и Белыя России, московским, киевским, владимирским, новгородским, казанским и астраханским, сибирским, смоленским и черниговским и многих государств самодержцем и обладателем, и сохрани их на многа лета».
Есть! Петр Первый на троне! 1720-й какой-то. Не позже.
— «…Благородным царевнам его Елизавете, Наталье…»
Я едва успел поймать отвалившуюся челюсть. Ну не знаток я истории, но сестра у Петра одна, и звали ее Софья. Еще стрелецкий бунт в ее поддержку случился, и сослали в монастырь. Это же вещи элементарные. Еще какой-то фильм был. Не то «Россия молодая», не то «Петр юный». Откуда остальные взялись? Господибожемой, куда я угодил?
Еле дотерпел до конца службы, почти не воспринимая молитвы и машинально крестясь в нужных местах. Слава богу, мое тело прекрасно помнит, когда нужно. Само мелочью занимается. А я чем дальше, тем лучше с ним сосуществую.
— Тятя, — говорю снаружи, дождавшись, пока он слегка отойдет от чужих мужиков, — а пошто Елизавета, Наталья? — тут делаю паузу, позволяя вставить веское слово.
Если я дурак, то можно списать все на путаницу, типа почему-то принял Наталью за старшую. Главное — уточнить. Мочи моей нет больше в эти гадания играть.
— Так Анна же померла в прошлом годе, — повергая меня в окончательное недоумение, умно поясняет.
Все. Я спекся. Еще и Анна существовала.
— Не везло Петру Лексеичу с детьми, — сказал тятя с оттенком грусти. Похоже, я прав насчет собственных братьев и сестер. Могло бы и больше быть. — Все помирали и помирали. Одна Елизавета из дочерей и осталась. И то… — Он оглянулся через плечо.
— Байстрючка, — внятно объяснила мачеха.
Это вне брака, что ли? Не от жены? А от кого? Император Петр Первый гулял напропалую? Что-то я такое слышал, будто он по мужской части тоже отметился. Вроде фильм сняли, но я как-то не очень этим современным режиссерам доверяю. Хотя какие они мне нынче современные…
— А Наталья?
— Внучка. От сына Алексея и немки какой-то. Как нынешний ампиратор. Родная сестра.
Ага! Выходит, это не тот Петр, а внук его. Второй, стало быть. Алексея, помнится, родной папаша посохом прибил. А внука в наследники. Широкая душа. Чисто по-русски. Я бы на месте второго дедушкины памятники поломал. Уж на что папаша далек, но все же родня. Что значит своего сдавать или убивать? Хуже ничего не бывает. Или это Иван учинил? Какая разница. Оба хороши. Чем-то прибили — и не осталось детей мужского пола.
— Шарлотта Бранхшвейг, — тятя замялся и пожал плечами, — пес ее, в общем, произнесет. Что-то такое.
— Своих будто мало, — кинула реплику мачеха. — Лопухины ему не угодили.
— Цыц! Не наше то дело. Царское.
Значит, все пока правильно. Что любопытно, ни про какого Петра Алексеевича Второго я не подозревал до сего мгновения. Вывод? Все же это реальность. Сначала Петр, потом Екатерина, его жена. Потом Екатерина Вторая, немка, убившая мужа, и фаворит Потемкин. Еще потемкинские деревни и присоединение Крыма.
Стоп, стоп! Мужа! Вот, наверное, он и был Петр Второй. Посему и имя не гремело. На фоне Великой потерялось. А за что она его? Да не суть важно! Главное — грохнула и сама править принялась. Нормальное дело, власть не поделили и бабки. Когда убийство, полиция первым делом ближайших родственников проверяет. Ничего не изменилось.
— Спасибо, тятя, за науку, — с поклоном говорю. Вежливость дело полезное, ишь как напыжился. Любому приятно, когда его чествуют.
— Был у нас Петр Лексеич в давние времена, — говорит гордо. — Вон там, — жест рукой, — стояла лодья с горшками и прочими глиняными изделиями. Так он умудрился упасть со сходней — и прямо на товар. На сорок шесть алтын изничтожил!
Василий Дорофеевич гулко рассмеялся. Судя по поскучневшей роже Ваньки и отсутствующему выражению лица мачехи, они это слышали далеко не в первый раз. Наверное, и я мимо данного происшествия из его уст не проходил. Только сейчас натурально впервые слышу.
— Все переколотил. Он здоровый, как оглобля! Но щедр был! Червонец дал за товар!
Бзинь, сказала очередная подсказка, неожиданно выскочившая из дальних закоулков подсознания. Червонец Петра от 1701 года — отнюдь не десять рублей. Всего два. А в хорошую путину мы домой привозили полтораста рублев. Правда, часть на корабль тратить приходилось. Оснастка, починка, однако все же мы не подлые, то есть не бедные, люди. Десять — это месячный оклад подьячего. Совсем не мало за сезон выходит.
— Царь, сам понимаешь!
Я кивнул, сохраняя внешне всю возможную почтительность. Широкая душа, аж полтину с мелочью сверху накинул. 46 алтын — это рупь и 38 копеек, так еще небось по себестоимости. А мог бы и бритвой по горлу…
Дальше уже неинтересно. Год в другой раз пробью. Да и какая разница. Все равно никаких грядущих событий не помню, на слух играть придется, без нот. Плюс или минус десяток — роли не играет. Крестьяне жили с каменного века до девятнадцатого абсолютно одинаково. Прогресс — это уже начало двадцатого. Нет, зависать здесь нельзя. Так и буду до смерти рыбу ловить и землю пахать. В город хочу. И карьеру делать. Думать. Очень хорошо думать и искать шанс.

Глава 4
ИРИНЬЯ

Посиделка оказалась вечеринкой. В деревенском стиле. Все парни с девчонками старше определенного возраста и неженатые да незамужние собираются в избе на нормальную такую гулянку. Ну, в церкви, понятно, обжималки не приняты, потому встречаются обычно у вдовы или солдатки. Иринья такой и оказалась. А жили, видать, неплохо, хоть и детей не наблюдается. По полкам расставлена добротная медная, до блеска начищенная посуда. Старинные иконы в большом углу стоят, обложенные серебром.
Наверное, и в сундуках чего имеется, да ведь не бесконечно добро. Нового не наживешь, старое спустишь. Не просто так согласилась пустить.
В очередной раз я без понятия, что случилось с ее мужем, однако не особо и интересно. Сгинул на путине али помер от болезни.
Такое бывает частенько. Иной раз целые артели на лодьях пропадают. То ли шторм сгубил, то ли еще что случилось. Поэтому кресты, срубленные из бревен, попадаются достаточно часто. И всегда они ориентированы строго по сторонам света. Я проверил. Молящийся становится лицом к надписи четко на восток, а концы креста направлены на север и юг.
На самом деле это не особо и важно. Меня больше занимала сама Иринья. На вид не больше двадцати пяти, скорее всего, меньше. Тяжелая жизнь мало располагает к цветущему виду. Здесь фитнес-центров пока не завезли, а про врача или пенсию даже не подозревают. Не зря стареют рано и детишек регулярно хоронят. С другой стороны, кто выжил — кровь с молоком. Сильные, красивые — и никаких аллергий или депрессий. Это все осталось позади, в прошлом. То есть в будущем.
Не суть важно. Меня гораздо больше волнует не генетическая экспертиза, а совсем иные вещи. Лоб высокий, с широкими, красиво изогнутыми бровями. Тут еще не додумались до глупого обычая выщипывания. И смотрится роскошно, как и огромные серые глаза. В ушах сережки с зелеными камешками, а шея длинная и так и просится на ласку. К сожалению, это практически все, что можно рассмотреть. Разве прядка, выбившаяся из-под платка, цвета мокрого песка. А ног и тела не видно. Увы мне, мини-платьев и декольте еще не изобрели.
Местные девицы одевались пестро и пышно. По некоторым признакам — а я отнюдь не специалист по древним сарафанам, — кое у кого платья как бы не от бабушек с прабабушками. Алые, золотые, голубые цвета. Не уверен в правильности, но откуда-то вылезло слово «парча». Я никогда ее не видел, как и кримплена, но вот такое ощущение. Может, опять подсознание доводит до сведения. У всех шелковые платки, но у девушек еще косы снаружи. Толстые, аж ниже пояса почти у всех, так и просятся в руки, и по ним лента пущена.
Они появляются первыми — кстати, как время определяют, я так пока и не разобрался. Не по солнцу же, не умею. На улице его давно и нет, и как без часов срок правильно вычислить, пока не сообразил. Наверняка бы пришел раньше или позже, не схитри удачно.
Парни должны по здешнему этикету появляться во вторую очередь, с гостинцами. Приносят выпивку, закуску, пряники и всякое разное. Я так понимаю, часть на угощение, а иное хозяйке в оплату. Раз уж пустила, отблагодарить требуется. Ну, нам проще. Ориентируемся на гомон и песни. Издалека слышно. Не удивлюсь, что для того и орут. Ну натурально, звучит на манер плача, да с намеком:

Гуляйте теперя,
Навалится муж негодный,
Будет измываться… —

А дальше еще лучше:

Я тебя любила,
Чтобы батюшка не знал.

Типа поймает — убьет. Еще и не такое бывает.
В принципе я тоже так могу: «Жену мужнюю любить — надо много золота иметь».
Натурально не зря исполняют. Тут главное — горячку не пороть. Присмотреться к поведению. Как бы это ни называлось, ничем от другого века не отличается. Выкобениться покрасивше перед другим полом да себя показать.
Как выпили слегонька, натурально самогон паршивый, но по мозгам дает, так еще откровеннее пошло:

Мой муж черноус,
я его не боюсь,
да я милого приголублю,
на-а сеновал провожу.

Иной раз такое пропоют — я вроде не особо стеснительный, но дико слышать. Может, это и есть частушки? В деревне в прежнем виде не появлялся, и слышать не приходилось. Мне не проблема, прямо на ходу способен сочинить:

Птенчик выпал из гнезда —
Все, теперь ему кранты…

Или не хуже:

Кошка бросила котят,
Выживают как хотят.

Не, я лучше промолчу. Портить здешний народ мне явно миссия не дана. Улучшать нравы, впрочем, тоже. Не мне становиться в позу добродетельного батюшки.
Короче, понеслась. Песни поют, пляшут да в «дурачка» в картишки играют. И ведь где надыбали с картинками такими похабными, ума не приложу. Девки, в смысле дамы, голые — понятно. А вот короли с валетами в не менее срамном виде, такого я еще не видел. И ведь не рисованное, а напечатанное. Паршивенько, но все же…
Причем играть в «дурачка» садятся через одного. Парень — девушка, парень — девушка. И Северьян, тот самый мой знакомый, позвавший на вечеринку, оказался чуть ли не самым главным. Сам рассаживает, прибаутки выкликает. В общем, тамада натуральный. Худо-бедно возле меня по бокам парочку симпатичных девиц приземлил. Одна Татьяна, а другая ужас натуральный — Еликинда. Я с ходу и произнести без запинки не смогу. Каким местом думают родители, давая подобные имена? Их детям всю жизнь мучиться.
Ну да ладно. Я все же нормальный Михаил. Нечего стыдиться. Тем более что ежели девушке сусед не по душе пришелся, она запросто об этом известит народ во всеуслышание и уйдет. А от меня — нет, никто не сваливает. Наоборот, норовят присуседиться. И ведь неспроста. Все эти игры и забавы кончались поцелуями. Иной раз как вцепится в тебя очередная красотка, так кровь кипит. Все же с гормонами у меня точно в порядке. И с прочим оборудованием тоже. Не отморозил.
Тут Северьяну стукнуло страшные истории рассказывать. Про море студеное и пучину страшную, как из глубины черная рука вылазит и не выполнившего обет за лодыжку хватает. Ну дают ребя, я такое последний раз в детском саду слышал. И то пострашнее. Хотя у нас ужастики по телевизору крутили. А этим проще — ишь, пугаются. Или делают вид?
— А пусть Михайло расскажет, как это бывает, — неожиданно предложила Иринья очередного оратора, стоило Северьяну замолчать. Все же по возрасту и опыту она здесь старшая и руководила всем происходящим исподволь. Я бы и не заметил, коли специально не приглядывался.
— Да ну, — говорю скромно, — ну чего там было. Ни водяного не видел, ни архангела. Неинтересно.
— А что интересно? — сразу несколько голосов с ожиданием.
И то, мы же сюда развлекаться пришли, отказываться нехорошо. Рассказать, что ли, про героизм? Да ну. Не мой он был. Неприятно. А почему бы…
— Ну слушайте иное, — говорю вслух. — Не страшное. Как умею, так исполню. «Попрыгунья Стрекоза лето красное пропела…»
Когда закончил, испугался. Тишина, и смотрят очень-очень внимательно. Кажется, даже Штирлиц не был так близко к провалу.
— Сам придумал? — спросила Иринья.
— А разве плохо? — на всякий случай, не пытаясь сказать «да», удивляюсь. Я чего-то засомневался, когда Крылов жил. При царизме — это верняк. Но вот раньше Пушкина или позже?
— А еще? — потребовала моя суседка.
— «Белеет парус одинокий… — начал, припомнив, что Лермонтов точно позже Петра родился. — …В тумане моря…»
Вот сейчас и парней проняло. Мачты гнутся и скрипят — это нашим знакомо. Здесь все по рыбу да тюленя с моржом хаживали.
— Еще! — потребовали дружно.
— Думаете, так просто? — попытался отбиться.
Все же странная реакция. Опять я что-то отколол — и сам не въехал что.
— Еще! — на мне повисло сразу с десяток девиц.
Поцелуи так и посыпались. Э… да они всерьез. Сейчас любую, как на концерте знаменитости, бери и в кусты тащи. Жаль, снег кругом. Не выйдет. С чего все же так? Детские же тексты, а здесь уже не подростки собрались. Как хлестать самогонку и с лодьи ярус тащить — так взрослые самые настоящие.
Правда, еще пару минут назад я и слова такого, «ярус», не слышал. Это отнюдь не сеть, а огромной длины веревка, к которой на расстоянии двух-трех аршин крепились короткие снасти с крючками. Правильно спустить все это — дело сложное и ответственное. Запросто крючки перепутаются, если плохо смотреть или неумело действовать. Обычно этим занимался кормщик. Почему такой фиговиной, а не нормальной сетью, подсознание не доложило. Видать, для него в порядке вещей и не любопытно.
— Ну расскажи!
— А чего раньше скрывал?
— Ну все же знают, ученый!
— Не подведи, друг! — А это уже Северьян.
Я вздохнул обреченно. Нет. На самом деле именно подобного у меня в памяти полные бочки. Детское от бабушки осталось навсегда. Оказывается, и от подобной ерунды бывает польза.
— Ну хорошо… «Ехали медведи… э… на телеге…»
Ну не поймут же велосипед. Пришлось на ходу поменять. И дальше по ходу внимательно отслеживать текст на подозрительные слова. Зайчиков в трамвайчике и львов в автомобиле безжалостно выкинул. Все равно меня некому уличить в издевательстве над оригиналом. Но натурально же дети, смеются над такой чушью. «Слониха села на ежа». Мне в детстве маленького было очень жалко. Даже заплакал.
— Нет, нет, — заявил на крики о продолжении. — Я иссяк. В другой раз.
Через два часа тупо посмотрел на калитку, за которую очень ловко ускользнула девушка. Маленький нос, яркие спелые губы, черные глаза, огромный темперамент. И целуется — ух! А дальше ничего. Проводил и, как дурень деревенский, остался ни с чем. А ведь завелся нешуточно. И она вроде не прочь была. Продинамила. Надо было другую провожать. Вот Устинья ничего, и Дарья на ощупь вполне.
«Ну пошто так?» — мысленно потребовал у неба. Вроде на все согласные, а как до дела доходит, так пролет? Или здесь так принято и нормально? Или я такой лох и не знаю правильного подхода? Ведь как смотрела, стерва, а тут раз — и удрала. И что я поимел, помимо явной неприязни от парочки едва знакомых парней? Может, они мои друзья, а я девушку увел?
Гормоны, гады. Подвели меня. Ведь говорил себе — думай, а затем делай. Нет, понесло. И языком трепать, и девиц тискать. Стоп, стоп. Может, они типа до свадьбы никому? На ворота простыня вешается и портить ни-ни? Вариант занятный и вполне возможный. Но тогда есть другая и очень интересная идея.
Я повернулся и решительно двинулся назад. Заблудиться здесь достаточно сложно при всем желании. Все же не средневековый город с закоулками, а ориентируюсь я достаточно хорошо, и где побывал раз, очень редко не сумею обнаружить дорогу вторично. Поэтому вышел к искомой избе четко. Прошел мимо вяло гавкнувшей собаки на цепи, ее уже достали сегодня хождениями туда-сюда, и бухнула она исключительно для проформы. Поднялся по ступенькам и постучал в дверь.
Почти без заминки дверь распахнулась. Видимо, собака брехала не зазря: хозяйка успела среагировать.
— Пошто вернулся? Забыл что-то? — спросила с легкой насмешкой Иринья. Прекрасно она в курсе: ничего я не оставил важного в доме.
— Свое сердце, — говорю со всей возможной проникновенностью.
— Это где посеял, — она заглянула под ноги, — вроде нету.
— Неужели растоптала не глядя? — хватаясь за грудь, простонал.
— А было чего? — и улыбается при том роскошной улыбкой, которую любой нормальный мужчина назовет распутной, а женщина — хищной.
Пришло понимание, что не зря вернулся и не оттолкнет. Конечно, если не станешь вести себя глупо. Как здесь ухаживают — неизвестно, буду импровизировать на ходу.
— Такая женка… — Я уже в курсе: назвать бабой одну из местных — практически оскорбление, бабами сваи бьют. — …Рази может сумлеваться, что глазки ее серые пробьют навылет грудь молодого парня? Куды там этим вертихвосткам.
— А кажи про меня вирши, может, и пожалею.
— Всю дорогу думал, старался. Вдохновение само пришло:

«Мороз и солнце, день чудесный…»

— Правда день на дворе, а я и не заметила.

«Еще ты дремлешь, друг прелестный…»

Где-то к середине текста, не дожидаясь возражений, шагнул вперед, вплотную. Левой рукой обнял за талию и окончание продекламировал, уже нависая над женщиной. Закончил и впился жадным поцелуем в губы. Она только и успела пискнуть под напором.
— Дверь запри, — потребовала Иринья.
Поспешно проделал все манипуляции, включая засов. Действительно, посторонние в столь ответственный момент не требуются. Причем по-прежнему не отпуская женщины. Одной рукой оказалось не вполне удобно, и она хихикнула. Повернулся, сдернул с ее головы платок, открывая волосы и взяв за затылок, вновь притянул к себе, целуя.
— А говорили, ты телок, — тяжело дыша, прошептала Иринья. Взгляд изумленный, а губы припухли.
— Сейчас и проверим, — увлекая за собой в комнату, обещаю.
Еще в пути прошелся руками по всему телу, не пропуская ничего, попутно целуя в шейку и не давая ни слова вымолвить.
Инициатива полностью в моих руках. Иринья послушно предоставила себя в мое распоряжение после минимальной подготовки. Она не была холодной или безучастной, очень даже откликалась на ласки. И грудь у нее оказалась не висячей, да и ноги очень даже прямыми и красивыми. Руки, конечно, все в мозолях, но тут уж ничего не поделаешь. А как поцеловал их с внутренней стороны в локте, так аж завибрировала и застонала в голос.
Никаких особых тантрических искусств я, естественно, не знал. Просто в мое время девушки пошли требовательные и желают получать удовольствие от процесса, а не только давать его мужчине. Приходится соответствовать. А ей, очень похоже, такого раньше и в голову не приходило. Муж не собирался ее особо приголубливать ни до, ни после. Так что ловила она любые движения, устремляясь навстречу, стоило намекнуть. Ей определенно наши совместные действия пришлись по душе.
Уже под утро задремал и очнулся от пристального взгляда. Иринья сидела рядом обнаженная, лишь местами прикрытая роскошными перепутавшимися прядями волос. Пошто в мое время очень редко кто-то отпускает на такую длину? Видимо, тяжело ухаживать. Зато на здешних экологически чистых харчах такая красота выходит. И очень приятно перебирать их, а то и намотав на руку… Ладно, это уже личное.
— Тебе пора, — сказала она. — Не хочу лишних разговоров.
Я достал из-под лавки горшок, подивился по ходу его росписи: будто для еды, — и торопливо зажурчал внутрь. Почему-то ни в одной книге про любовь столь важное событие не отражается.
— Еще разик, — говорю, чувствуя, что организм не успокоился и требует продолжения банкета. Оказывается, по утрам я активен до безобразия. Не самое плохое качество.
И тело у нее тоже неплохое, признал, протягивая руку и валя на себя счастливо взвизгнувшую женщину. Бедра широкие, талия узкая, роскошь гривы до попы и грудь торчком. То есть я его на ощупь очень даже изучил, но при свечах не очень-то рассмотришь. А сейчас уже рассвет, и визуально ничуть не разочаровывает. И гормонов у меня достаточно, аж наружу лезут. Как он вообще умудрялся обходиться без этого? Телок, говорит. Нет, это фактически оскорбление, и его необходимо смыть немедленно.
— Жаль, что это не продолжится, — сказала Иринья задумчиво, глядя, как я одеваюсь.
— Пошто? Рази обидел чем?
Я достаточно рано на примере собственного папаши усвоил, что одной любви мало. Она абсолютно не мешает заглядываться на чужих женщин. Можно любить и изменять, ничуть не страдая по данному поводу. Кроме всего прочего, не собирался замуж ее звать. Люди частенько дают обещания, не собираясь их сдерживать. Я сам грешен, но не здесь. Неизвестно еще, чем мое существование будущее обернется при полном отсутствии знаний о правилах и законах. Реально лучше пообещать нечто поскромнее, вроде платка, чем попасться на невыполнимом. Впрочем, я ведь и не предлагал ничего, так сладилось. А вот проводить приятно время — в чем проблема? Обоим на руку. Но что-то в ее тоне зацепило.
— Ничем, — сказала она, прижимаясь сзади, — тока Василий Дорофеевич сговорил в Коле у кого-то взять за тебя дочерь.
Меня будто по голове огрели. Вот так живешь-живешь — а тебе уже жену подобрали и в церковь на днях венчаться потащат. И неизвестно, что за птица с виду да по характеру, зато семья и дети в момент прикроют все мои попытки вырваться из деревни. А я не хочу здесь оставаться навечно!

Глава 5
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОИСКА

Успех умного человека в первую очередь зависит от подготовки. Не столь важно, чего ты добиваешься — произвести хорошее впечатление на девушку, сдать экзамен или устроить неприятному человеку подляну. Без предварительного изучения ситуации или учебника обязательно случится неудача. Конечно, иногда выходит и на авось, однако я не привык пускать будущее на самотек. Удача сама не рождается, ей положено облегчать приход. Дорожку красненькую расстелить предварительно.
Пришел домой, выполнил мачехины наказы — к счастью, зима, и особо меня не нагрузить. Уже привычно проследовал к телятам. Их откармливали не для себя, а на мясо. Хлеба вечно не хватало, он был дорог. Север есть Север, и урожай не ах, вот и искали, на чем лишнюю копейку взять. Мы еще умудрились в сем году одиннадцать восьмипудовых бочек смолы на продажу заготовить. Конечно, не своими руками, а при помощи работников.
Ну и наконец с коняшкой познакомился, почистил, накормил. К счастью, он лягаться не стал, вполне нормально отнесся. Признал. А то заполучить копытом такого битюга в лоб — мало не покажется. Но характер у него оказался нордически выдержанным. Правда, все пытался куда-то в руки залезть, и с опозданием дошло, что не принес угощения. Тут подсказка не потребовалась, сам сообразил.
Освободившись, не стал вежливо спрашивать — не изволите ли еще куда погнать потрудиться. Нема дурных даже в прошлом и в деревне. Иначе не ехали бы они все в город. Ну не суть. Пристроился в углу конюшни и принялся изучать наследство. «Грамматика» вещью оказалась в высшей степени полезной. Куча примеров, облегчающих усвоение правил. Я же раньше читал по толкам. То есть, по-нормальному говоря, бегло, а не по складам. И писал недурно. А теперь лучше не показывать умения. Обязательно недоуменные вопросы начнут задавать.
Я же вроде грамотный и прочитать способен, а вот написать — тихий ужас. Дополнительных букв немного, буквы Ѣ (ять), Ѳ (фита), Ι («и десятеричное»), а знать правила важно, чтобы не держали за наглеца, лезущего с крестьянским рылом в калашный ряд. Вроде Меншиков до самой смерти сам не писал, диктовал, но мне до светлейшего князя еще расти и расти. Я и так от долгого отсутствия навыка писать на русском мог наляпать массу ошибок, но это вообще издевательство.
Кому сдалось наличие твердого знака на конце слов и частей сложных слов? Бессмысленная правка, не дающая ничего для смысла и сбивающая с толку. Ах да! Еще и ижица, вместо «Я» последняя буква в алфавите и практически не употребляющаяся. Между прочим, автор учебника сам упоминает наличие лишних, и в том числе эту самую ижицу.
Так что очень удачно и по сердцу мне эта книженция. Надо внимательно проработать. Читать ее достаточно сложно, и пассаж на манер: «Что есть ударение гласа?» — с ответом: «Есмь речений просодиею верхней знаменование», — требует от разума нешуточных усилий. Я лично ничего не понял.
На слух я запоминаю очень даже нормально, иные и позавидуют, но лучше и текст иметь. Предпочитаю конспектировать хотя бы тезисы от лекций. Затем и вспоминать проще. А бумаги у меня нет. Беда. Купить наверняка можно. И обнаруженная полтина мелочью, завязанная в тряпочку и схороненная на дне сундука, очень уместна. Знать бы еще — много это или мало. Цен нынешних я не знаю и знать не могу. Хотя попади в магазин — дай бог, всплывет нечто.
А вот «Стихотворная Псалтырь» меня озадачила всерьез. Сначала оттуда выпал маленький листок. Почерк оказался вполне разборчивым.

Меня оставил мой отец
И мать еще в младенстве,
Но восприял меня Творец
И дал жить в благоденстве.

Почесав в затылке, я пришел сразу к двум результатам. Во-первых, это, видимо, стихи. Ни ладу ни складу. Графоман реальный. Оказывается, и в те времена они водились в природе. Во-вторых, почти наверняка мои вирши. В смысле Михайлы. Уж очень сюжет знаком.
Нашел достаточно пыльное место и пальцем написал еще раз. Затем сравнил. Если, как я старательно привыкаю, пустить дело на самотек, почти тот самый почерк и выходит. Все же некая разница имеется. Тем не менее можно считать доказанным — пытался он нечто придумать. Ну а что на выходе получилось — так не каждому талант даден.
На другой стороне еще не лучше:

Рожденны к скипетру простер в работу руки,
Монаршу власть скрывал, чтоб нам открыть науки…

Это, похоже, про Петра Первого. И то, его внук на троне, надо нечто подходящее изобразить, вроде «Полтавы». А что? Должно понравиться, в отличие отданного убожества.
Открыл книгу и поразился. Во вступлении ее автор отколол не хуже:

Не слушай буих и ненаказанных,
В тьме невежества злобою связанных,
Но буди правый писаний читатель.
Не слов ловитель, но ума искатель.

Похоже, здешние стихотворцы имели смутное понятие об искусстве стихосложения. Объяснение обнаружилось достаточно быстро в тексте. Они, оказывается, делят стихи на ритмические единицы, равные по числу слогов, а не по ударениям.

Уме недозрелый, плод недолгой науки!
Покойся, не понуждай к перу мои руки.

Ну и так далее в том же роде, на многочисленных примерах и наставлениях. Причем текст объяснений мутный и путаный. Ничего удивительного, автор наставления и сам не шибко жег сердца, раз я и не слышал. Точнее, моя бабушка. Так уж точно поэта не получить. Разве графомана. Ничего удивительного, что мои простенькие детские стишата приняли с восторгом. Никто еще не додумался до чего-то приятнее на слух, чем вот такое:

Не писав летящи дни века проводити,
Можно и славу достать, хоть творцом не слыти.

Тьфу! На Западе точно не позже двенадцатого века у трубадуров рифма присутствовала. Нормально, чтобы красиво, а не подстрочник, пожалуй, не переведу, но достаточно могу выдать на оригинальном языке. Можно сказать спасибо излишне классическому образованию.
Здесь лучше не выкаблучиваться и пользоваться тем же Маршаком. «Верескового меда» мне верняк не переплюнуть, а трамваи там отсутствуют. Можно за перевод выдать. Стоп, стоп! А Маршак взял у Стивенсона, а вовсе не из народных преданий. Может, тот сам и выдумал, а не записывал реальное.
Итак, орфография, этимология, синтаксис. Правильное написание, ударение и сложные предложения. А вот просодия, прости меня господи за такие слова… насчет стихи слагати… Похоже, советы ничем не отличаются от «Стихотворной Псалтыри». Ну еще бы! За образец брали западные, да как обычно. Передрали без смысла.
Не знай я языков и не прикинув, как могло бы звучать, — и не сообразил бы. Ударения во французском, да и итальянском, наверное во всех романских, ну тут я не специалист, падают на последний слог каждого слова, совсем иначе звучит, чем когда русский под текст подстраивают. Короче, в мусор. Подобные советы проходят по разряду вредительства.
«Вертоград» после внимательного изучения оказался сборником стихотворений морализаторского содержания. Фактически те же басни.
Наиболее приличные смотрелись так: роженица назвала Богоматерь «свиньей» — и родила вместо ребенка поросенка, «черна и мертва».
Нищий с глазами на затылке объясняет бедняге, что он — Христос и «отвсюда тайны созерцает». Куда там Стивену Кингу и детским рассказам Северьяна про черную руку.

«Егда же глад в стране великий сотворися, тогда число убогих вельми умножися».

Мораль: епископ сжег нищих заживо и был за это съеден мышами…
Господибожемой, так я реально на их фоне могу стать великим поэтом и прославиться навечно! Нет. С прописной буквы — Великим. Гениальным. Не меньше. Басни Толстого, Крылова, Михалкова. Стихи Пушкина, Лермонтова. Сказки Андерсена, Бажова, Шарля Перро. И не одни русские! Гёте, Гейне — это уж меня пичкали в интернате. Мопассан, Золя, Дюма. Киплинг — Маугли, да у него тоже много всякого имелось, включая стихи.
Конечно, все дословно вспомнить не удастся, но из имеющегося можно склепать недурственное собрание сочинений для детей и взрослых, с назидательностью и моралью. Ведь понравилось! Реально забалдели! Меня словами и красивыми лозунгами не проймешь, а у них натуральный информационный голод. Надо лишь красиво и своевременно подать. Только срочно записать и постоянно держать под рукой бумагу и карандаш. Мало ли что вспомнится.
Кто сказал «воровство»? Как можно украсть хоть что-то у человека, еще не родившегося? Да и если натурально гений, как вечно в школах говорят, так новое создаст. Ничуть не хуже. Я же все подряд тащить не смогу. То же Бородино: «Не будь на то господней воли — не отдали б Москвы» Это как? Непременно спросят. А «чужие изорвать мундиры о русские штыки» — очень даже патриотично. Надо записать, а потом уж хорошенько все обдумать.
Ну да, усмехнулся сам себе. Вот раскатал губу. Сколько в осьмнадцатом веке грамотных? Один-два из сотни мужчин? Ну, допустим, пять. И половина из них попы, а вторая — почти все дворяне. Они от мужицкого стиха лишь скривятся и отмахнутся. Вона — правильный учебник давно существует, и нечего переться поперек авторитета.
Неужели опять пролет? Может, не мудрствовать, а делать ноги, пока не оженили! Через Мурманск или еще какой порт. Устроиться матросом на иностранный корабль, благо должен уметь со снастями обращаться, раз свой имеется, и прощай «Россия, страна рабов, страна господ»? Язык худо-бедно знаю не один. По тем временам, то есть нынешним, в той же Германии куча государств и диалектов. Так что, высадившись на том берегу, без проблем сойду за своего.
Стоп, стоп! Вот в тамошней истории, спасибо интернату, я лучше подкован. Где-то в эти времена как раз Фридрих Второй норовил в армию всех подряд грести, особенно здоровяков. Чужаков могли подпоить, а то и просто по башке дать — и в строй. Без документов лучше не соваться. И войны постоянные. С Австрией, Семилетняя…
Мне совсем не улыбается ходить грудью на картечь неизвестно за чьи интересы. Германия отпадает. Во Франции тоже революции еще не случилось и сословное общество. Кто я им буду, не граф же Голицын. Быдло. Что тут, что там. Что по лбу, что лбом о наковальню.
В Англию? А эти чем лучше? Чужаков нигде не любят. Особенно безденежных и при отсутствии документов. Кстати, а как они выглядят? Документы в смысле. Может, не такая уж сложность изготовить. Рисовал я в том теле неплохо. Пять лет платного обучения в художественной школе.
Левитана из меня не получилось, но пейзаж намалевать или картинки для карт — запросто. А уж перерисовать на обычную бумагу за неимением фотографий — запросто. Включая купюры. Ни тебе водяных знаков, ни особых цветов. Правда, за фальшивки вроде в горло льют расплавленный свинец, но если лично для себя и не злоупотреблять…
Между прочим, идея не самая худшая. Комиксы тоже можно выпускать. Для малограмотных, чтобы все понятно было. Наш солдат ихнего басурмана на штык берет. В таком аспекте. Отложить на потом. Где типография, мне неизвестно. Ни ближайшая, ни дальняя. И перспективы продаж тоже. Все дело упирается в цену. И цензуру. Церковь наверняка бдит. А ведь на порнухе можно нехило приподняться!
Короче, если смазывать пятки, так уж лучше в США. Хотя их еще нет. Ну, в общем, в Америку. Там пока места выше крыши — и никаких дворян с крепостными. Рабы другое дело. Они черные и меня не спутают. С другой стороны, а зачем так далеко плыть, рискуя утонуть, отравиться и попасть в плен к пиратам, чтобы опять же землю пахать?
Нетушки. Я человек городской, привыкший к комфорту. А еще у меня амбиции имеются. Мечтаю барином жить. Чтобы бегали вокруг и в рот заглядывали. И чтобы не меня на конюшне, а по моему приказу пороли. А для этого придется нечто придумать. И постараться нешуточно. Денег просто так никто не раздает.
— Кхе! — якобы кашлянул Василий Дорофеевич.
Он деликатный, да меня все равно передернуло от неожиданности. Чуть книгу с колен не уронил. Слишком задумался и не заметил его появления.
— Да я все закончил, тятя, — начинаю автоматически оправдываться.
— Говорят, ты стихи новые написал? — задумчиво спрашивает.
— Да, — на всякий случай односложно отвечаю.
Совершенно не понимаю, какая реакция последует. Ну мачеха с ходу бы развопилась. А он вроде как не против моего образования. Однако не всякое знание на пользу. От стихов ничего в хозяйстве не добавится. Блажь. А на руку тяжелый, не стесняется врезать, коли что не по его. Мы же поморы, родителей уважаем и в строгости растем.
О! Опять у меня неизвестно откуда лезет. Видать, серьезно волновало это прежнего, раз забеспокоился.
— Прочти!
А почему бы и нет, подумал, лихорадочно перебирая стихи в поисках подходящего текста. Про таракана ему не вставит, да и басни скорее всего неуместно. О! Есть! И должно быть близко.

«Над седой равниной моря ветер тучи собирает»,

— начал, стараясь произносить с выражением. Пару раз приходилось слышать настоящих поэтов в записи. Лучше бы они доверили профессионалу, а не пытались самостоятельно завывать.

«Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким и бросает их с размаху в дикой злобе на утесы».

Ну не может он не понять. Не про революцию я исполняю — про море и человеческую душу. Кивнул! Значит, сумел донести Горький до слушателя в моем исполнении красоту!

«Пусть сильнее грянет буря!»

— загремел в голос. И замолчал.
Он тоже молчит. Думает. А ведь это уже хорошо! Не плюнул и не ухмыльнулся, типа чушь несешь. Кажется, проняло.
— Баско, — сказал после длительной паузы. — Удивил. Голова на плечах есть, не пустая бочка. И ведь хитрец, не просто так сложил. Себя видишь в буревестнике. Тихо жить не хочешь, на всю широкую. Ой, не всегда то хорошо. Ну да поймешь. Подрастешь — поймешь. Каргопольскому показывал?
«А это еще кто?» — в растерянности думаю. До сего момента и не подозревал о существовании какого-то знатока виршеплетства по соседству. Не зря же им интересуется. Требуется веская рецензия. Эй, Михайло в подсознании, ты меня завалить решил? Пошто опять молчишь?
— Пока нет, — честно отвечаю вслух.
На мое счастье, в конюшню влетел Северьян с воплем:
— Михайло! Из Денисовки пришли, драться станем!
И что? Ну пришли, чего ради я должен бежать? Меня же не трогали. Или наших бьют? Тогда натурально положено нестись на помощь.
— Ну будет сегодня веселье, — усмехаясь в бороду, порадовался Василий Дорофеевич.
Ага! Кажется, это в порядке вещей и придется участвовать в мероприятии. Раз уж старший в семье одобряет, отпираться поздно. Придется идти за компанию. Одна беда — я же не спортсмен какой. Даже дрался всего несколько раз и в гораздо более юном возрасте. Ну был бы какой гопник, привычный к подобным стычкам, — а мне поперек горла эти радости.
Это, видимо, мой путь, и придется его пройти в общей толпе. Аж воротит. Никогда не старался быть «одним из». Не выделяться — это другое. Растворяться — никогда. Я в душе все одно правильным швейцарцем или немцем стать не смогу. Есть вещи, получаемые в детстве, и воспитание с раннего возраста закладывает очень определенный фундамент. Зря я, что ли, столько русских стихов помню?
— Мишанинские денисовских всегда бивали, — провозгласил тятя, уже откровенно натравливая. — На Курострове мы лучшие.
Пока что я поймал очередную порцию информации. Деревня наша Мишанинская, и живем мы на острове. Куры? Ладно, мелочь. Камни в воде почему-то опрядыши, и это на мой слух нормально. А озерцо неподалеку — ламбина. Так положено, с детства знаю. В смысле с его, организма младенчества, не моего. Хотя уже и сам не разбираю, где чье, иногда. Так что, может, никаких кур и не имелось, а тоже древнее название.
— Иди, сынок, и всем покажи! Мы тоже придем.

Глава 6
БУЙНЫЙ

Оказывается, тятя не оговорился. Всей семьей прибыли полюбоваться на драку на берег реки. И не одни наши. Тут собралась помимо жителей деревень еще куча всякого народу, судя по разговорам. Немаленьких размеров толпа — похлеще, чем давеча в церкви. И то — гулянье с танцами, песнями, и даже особо ушлые продают горячие пироги и пиво с квасом.
По дороге меня пару раз окликнули, поинтересовались самочувствием и проводили добрыми пожеланиями разбить парочку голов. Причем все больше девушки. Без особого смущения и подмигивая, требовали показать кулаки и гнать чужинских аж до самых Колмогор. Название отозвалось во мне чем-то приятным. Зато будущее мордобитие абсолютно не вдохновляло, но общий настрой не позволял дезертировать или постоять в сторонке. Почему-то все деревенские были убеждены в моем непременном участии в столь волнительном мероприятии.
«Стенка», вопреки паническим призывам Северьяна срочно-срочно нестись, началась далеко не сразу. Сначала мы, молодые парни, собрались у реки в две большие группы, под предводительством нескольких местных ухарей. Эти в основном были возрастом постарше и явно в авторитете. Демонстрируя кулаки, доходчиво разъясняли: пускать в ход ноги, свинчатку, палки категорически воспрещено. Бить ниже пояса — тоже запрет.
Мне изрядно полегчало. Все же не до смерти, и калечить не станут. А синяк можно и пережить.
Кто поведет себя неподобающим образом, будет навечно облит презрением, провозгласил умник. Не этими словами, но с таким смыслом.
— Говорят, говорят, — прошипел рядом один из парней, — а у прошлом годе Устима подрезали. И кто?
— А то не знашь, — с презрением ответили сразу двое. — Савичи. Счеты у них с тем.
— Вот и гнать их!
— Так и не пускают.
Меня очень утешило, что после моей смерти кого-то не пустят в драку. Ах, он бедолага. Совсем обалдели люди добрые. Каким местом думают?
— Упавшего не бьют, присевшего не трогают, — продолжал между тем настырно разъяснять правила мужик.
Кроме меня все о них прекрасно в курсе и по этому поводу обмениваются ехидными репликами. Каждый год повторяется.
— Он таким образом признает поражение. Сдался — пропусти.
О! Тоже вариант. Надо только валиться не явно, чтобы не удивлялись. Чего ради я просто так должен портить доставшийся мне организм?
— Пусть лежит, а ты дальше, на подмогу товарищам!
Парни радостно загудели. В отличие от меня, они рвались в бой.
— Нападайте, как всегда, строем, разбивая их. Ниче, с каким врагом сражаться. Тут тебе не баловство и не за девку разбор. Надобно одним махом вместе действовать. Ну, с Богом!
Вот самое время с небес молнией вдарить, чтобы бессмысленное кровопролитие остановить, подумал желчно. Где он, когда нужен? Ладно бы еще за межу или там долги рубились. А просто так, со скуки — не понимаю.
Толпа меж тем принялась собираться окрест, в основном на берегах, для лучшей видимости. Сверху, осенило меня, смотрится на манер стадиона. И тут собрались наши болельщики-фанаты. Будут смотреть и смаковать, как кровушка льется. Куда я угодил, господибожемой? В Канаде хоккей, в Англии футбол, в США бейсбол, а здесь стенка на стенку.
За что ты так со мной? Или я фамильярничаю и надо на «вы»? Ваше… Не благородием же называть. Не знаю я, как правильно вас величают. Отец наш — пойдет? Ну, в общем, если ты всесилен и всезнающ, зачем глупости допускаешь? Уж точно не я все это выдумал!
Из вражеской группы вперед вышел накачанный молодой мужик лет двадцати. Картинно скинул полушубок и заорал в нашу сторону нечто неприличное. Наш инструктор не менее демонстративно отзеркалил, разоблачаясь.
— Спеси в нем не по чину, — бросил презрительно и двинулся навстречу.
Это они, похоже, удаль демонстрируют. В толстой зимней одежде и удары не так страшны. Если в корпус, так свалить не так уж и просто. Бить всей тяжестью или в лицо надобно. А они напоказ стараются. Не, я в такие игры не стану. Вот наш широко размахнулся…
Толпа зрителей будто взбесилась. Крики, свист, пожелания. Причем некоторые звучали крайне неприлично. Азартный народ, оказывается, в деревнях проживает. И женок не стесняются. Не удивлюсь, коли здесь еще и тотализатор имеется. Ну натурально болельщики. И не из самых тихих и законопослушных. Эти и сами на поле выскочат, а то и бутылку кинут. Тьфу, это меня уже заносит. Стекло здесь я видел всего пару раз. Такими вещами не разбрасываются.
Тут мне стало не до размышлений. Нашему представителю разбили харю, и, не дожидаясь продолжения, вся ватага ломанулась в атаку. Естественно, и те кинулись навстречу под оглушительный шум зрителей и призывы прикончить, побить, растерзать, гнать и матерные выкрики. Связно воспринимать не выходило.
Прямо на меня выскочил с раззявленным ртом орущий нечто оскорбительное чужак, и моя рука метнулась ему навстречу. Я и сам не понял, что произошло, но кулак, угодивший в челюсть, опрокинул врага. Я в легком остолбенении моргнул, с опозданием вспомнив, что сила у меня далеко не прежняя. Удар прозвучал не хуже щелканья хлыста, а он даже и ворочаться не пытается. Так и лежит под ногами.
Растерянность мне дорого обошлась. Кто-то из противников засветил мне во всю ивановскую по подставившейся морде. В глазах не хуже чем в мультике замелькали звезды, а я невольно отступил назад, сшибая с ног одного из своих. По лицу потекла капля крови. Похоже, мне рассекли бровь. Машинально смахнул мешающее, обнаружил на руке красное пятно. Меня? Посмели ударить?
Зарычал в ярости и вновь пошел вперед. Руки работали на манер поршней в каком-то в детстве виденном механизме. Безостановочно и неумолимо. Парни разлетались не хуже кеглей от моих ударов, и достаточно скоро спереди никого не осталось. Ребята наверняка испугались и старались уклониться. Они ожидали обычной драки, а я нешуточно озверел и готов был стоптать любого. Люди такие вещи чувствуют сразу, и даже храбрецы не стремятся идти до конца, имея дело с агрессором.
Нет, мне тоже прилетало, и немало. Я особо и не защищался, сосредоточившись на желании порвать и наказать наглецов. Но почему-то боли практически не чувствовал. Даже самые сильные удары проходили мимо сознания, просто я норовил вломить данному сопротивляющемуся моему справедливому гневу еще сильнее. Так, чтобы не просто свалился, а еще и не встал. В какой-то момент обнаружил себя несущимся за удирающими врагами. Тут, видимо, в очередной раз старые навыки с новыми не поделили управления ногами, и я со всего разбегу воткнулся в обледенелую землю.
Перевалился на манер жука на спину. Слегка подумал и сел. Вставать желание отсутствовало. И без того уже кругом победа, и последние враги улепетывают вдаль, преследуемые нашей командой. Пусть их. А мне не мешает подумать над собственным поведением, тем более что за камнем меня вряд ли видно. Я ведь не собирался геройствовать — что же опять не слава богу? Ну обиделся, получив удар, — это понятно. Но у меня же практически мозги вырубило! Никогда я себя так не вел.
Когда по приезде в интернат на первых порах ко мне Карл цепляться начал, я же все хладнокровно просчитал и бокса устраивать не стал. Он-то, в отличие от меня, им занимался и на добрых пятнадцать кило больше весил. Говорить в таких случаях бесполезно. Прогнешься — клеймо на всю оставшуюся жизнь. Такие Карлы в момент объявятся десятком. Есть только один метод прекратить издевательства — бить первым и так, чтобы запугать. Чтобы в дурную башку даже мысль о мести не закралась и дружкам ее не поведал. Выходит, не на людях делать нужно, а втихую.
И я это сделал. Обломал об него палку от швабры. В прямом смысле, аж куски летели, а она не пластмассовой, а деревянной была. Специально подобрал материал потверже. Расчетливо избил, с ходу врезав по тыкве, подловив одного и не давая прийти в себя. Несколько сломанных ребер и рука. А на прощанье пообещал в следующий раз просто зарезать. Честно говоря, вряд ли на такое духу хватило бы, но, видимо, прозвучало убедительно. Хоть он и вещал про падение с лестницы, только самые тупые не уловили, кто его отделал. И меня больше не задевали всерьез никогда. Думаю, многие еще и вынесли в большой мир убеждение, что русских лучше не трогать, а то взбеситься могут. А это всегда полезно.
Но сейчас-то я абсолютно не думал! Что же это со мной было?
— Сидишь? — спросила Иринья, вставая передо мной.
— Ага.
— И долго собираешься? — наклоняясь и заботливо протирая мне лицо платочком, спрашивает.
От прикосновения я невольно зашипел. Приятного мало по ссадине даже нежной ручкой. Интересно, йод уже изобрели? Делают его из водорослей, но каких — я не имею понятия. Великим доктором мне точно не стать.
— Жду, пока пожалеют.
— К вашим услугам, сударь, — сказала и рассмеялась. — Хорош, — признала, изучая результат.
— Гожусь? — поднимаясь с усилием, переспрашиваю.
— На что? — делает наивные глазки.
— На роль подобранного героя.
— Ерой! Ты больше на бьорсьорка походил.
Мне даже секундного раздумья не потребовалось, просто не сразу переключился — берсерк. Между прочим, сказано было скорее с германским произношением. Не местное слово, заимствованное, но гораздо более близкое к оригиналу.
— Я щита не грыз! — поспешно возмущаюсь.
Еще не хватает ассоциаций соответствующих. Жрущих мухоморы викингов свои же боялись за зверства и непредсказуемость. Помнится, один из норвежских ярлов имел десятка два в подчинении, так они плавали на отдельном корабле. Уж это я знаю. И не из сериалов. Мне Олаф рассказывал. И числились они как раз, ага, в одержимых. Кстати, его-то чего не отправили в прошлое? Он был бы счастлив. Время, конечно, не совсем то, но оно всегда не то. Грабить и мечом махать и сегодня без проблем.
— Ну ты денисовским сегодня показал, — сказала Иринья с оттенком восхищения в голосе. Видать, я в очередной раз произвел благоприятное впечатление. Не одними стихами жив человек. — И без секиры. Хотя слава богу. — Она явно автоматически перекрестилась, как и я. Типичная мышечная реакция на вербальный раздражитель. Благостные мысли не посещают в такой момент. — А то дай в руки — всех бы посек.
— Ну прям. Я же тихий. Телок.
Она опять рассмеялась.
— А то я раньше не видела. Спокойный! Нет второго такого бойца тебе под стать, даже из старших немногие. Как в тебе сразу двое уживаются, ума не приложу.
— Ты о чем? — с внезапно мокрой спиной, спрашиваю.
— Один книжки читает, вирши складывает да мечтает. Второй вечно дерется. Когда стенка на стенку хаживают — один из первых бойцов. Мал, да удал. В бою вся твоя повадка насквозь видна. Кровь горячая…
— Третьего забыла, — с ощутимым облегчением говорю. Все же меня пока не раскололи. А то чуть не обделался.
— Кого?
— А на лодье кто ходит? Там не помечтаешь.
Между прочим, по девкам я раньше не гулял, а организм очень даже не прочь. Видать, на этом и сублимировался. Драки — агрессию выпускал, а работа физическая и для взрослого нелегка. Наломаешься — спишь без задних ног.
— Ну пойдем?
— Куда?
— Ко мне.
Глупо подобные приглашения отвергать и не хочется, но я же не скот какой. Рано или поздно либо удеру, либо оженят, а ей еще жить здесь.
— А можно? Люди смотрят.
— Люди и так все знают, — без особой грусти отрезала. — Я вдова, мне ворота дегтем не измажут.
Ну, лично мне такой расклад нравится. Печальные песни о скором расставании временно отменяются. Заглядывать все одно лучше вечор, но я сам навряд ли из дома так просто вырвусь. Хозяйских дел никто не отменял, и мачеха в момент хайло откроет, стоит начать всерьез отлынивать.
— Завтра пойду в Колмогоры, — говорю. Бумагу купить надо обязательно, а в городе должна быть. — Подарок принесу.
— Ай, да ни к чему это, — отвечает и ощутимо прижимается. — Ты сам мне подарок нежданный.
Так мы и пошли по деревне, почти демонстративно. Фигня, что поздно. Люди смотрят, а мы вышагиваем. Ай, Иринья, красавица моя. Ничего не боится. Я просто обязан принести тебе хоть малость в награду за такое.
Для начала меня угостили обедом. Или то уже ужин? Я все путаюсь со временем без часов. Еще должны быть белые ночи, но это вроде не наступило. Темнеет нормально и удивительно быстро. Как в мультике: солнце раз — и за горизонт завалилось.
Обычный такой набор — ржаной хлеб, рыба и молочные продукты. В очередной раз чуть не попал впросак, задав вопрос, и вовремя рот захлопнул. Я все же не совсем иностранец, и из чего делается уха, прекрасно представляю. Ан нет.
— С гуся-то уха скуснá! — порадовала меня женщина.
Ну я давно стараюсь особо не удивляться, принимая некоторые вещи как должное. Словом «свеже» (именно так: свеже)  молоко почему-то обозначают скисшее. А правильное, хорошее — пресное. Вот на таких мелочах и сыплются регулярно внедренные разведчики.
Вот «ужá ты» для слуха как звучит? Да никак. Междометие и бессмыслица. А оказывается, это требуют нечто срочно прекратить. Типа «помолци». Хорошо еще у меня все это с языка слетает автоматически. А вот пошто сказано, иногда исключительно по смыслу и доходит. С опозданием. Мачеха, Ирина Семеновна, почитает мою временами замедленную реакцию то ли за признак тупости, то ли за издевательство — и нешуточно бесится.
— Дородно, — провозглашаю наконец, в знак насыщенности.
Реально вкусно, но очень не хватает картошки и специй привычных. Америку точно открыли, и почему бульба отсутствует — глубокая тайна. Уже лет двести должны ее хрумкать. И для северных земель самое то. Много больше можно вырастить на участке, чем ржи. По весу, естественно. Я где-то в Интернете даже выкладки видел. Ирландцы с белорусами не зря чуть не в национальный продукт превратили. На бедной почве самое то.
И голодухи не случится. Правда, одной картошкой питаться, как и кукурузой, нельзя. Витамины, минералы необходимые отсутствуют. Ну нам-то при рыбно-мясном питании это не должно грозить? В чем проблема — не вижу, но, похоже, у всех она не в ходу. И у меня, и у Северьяна, и у Ириньи. В конце концов, картошка просто вкусная! Пойдем опять к норвегам — проверю. Нешто и у них нет?
Женщина подхватилась якобы со стола убрать, да вроде невзначай бедром потерлась. Тут уж не выдержал и рукой за ногу цапнул, да полез под сарафан нарядный. Она только вздохнула и замерла, не собираясь отталкивать. Тогда я одним движением посадил ее к себе на колени, под изумленный писк. Хорошо быть здоровяком. Прежде ничего бы не вышло.
Ласково коснулся губами шеи и принялся вовсю шуровать руками. Без грубости, чисто по-хозяйски. Раздевать, попутно целуя каждый новый освобожденный от ткани клочок тела, оказалось не самой дурной идеей.
Она позволяла себя ласкать, двигалась, как мне хотелось, и лишь дышала тяжко и горячо. Эта игра с поцелуями ею уже хорошо освоена и явно пришлась по душе. Голенькой и с распущенными волосами она мне нравилась намного больше и не казалась старше. Потом тело странно потяжелело и расслабилось. Но я-то не кончил! Поэтому подхватил ее, отнес как ребенка на лежанку, торопливо избавился от одежды и, нырнув под одеяло, пристроился сзади, обняв за грудь.
Иринья шевельнулась и подалась навстречу. Она откровенно брала на себя инициативу, превращаясь в активную сторону, и добивалась продолжения. Подождала, пока я отдохну после подвигов, и уже сама принялась гладить и целовать, настойчиво спускаясь к животу и поднимая меня нежными касаниями на новую атаку.
Мне определенно начинала всерьез нравиться жизнь в прошлом.

Глава 7
УБИЙСТВО

— Заходи еще, Михайло Васильевич, — кланяясь мне чуть ли не в пояс и умильно улыбаясь, проводил до самых дверей хозяин лавки.
Я практически не сомневаюсь, он меня крепко «обул» на покупке. Цен я не знаю, и приходилось соображать на ходу. Ну вот кто здесь покупает кипу писчей бумаги сразу? Разве что купцы солидные — и те наверняка обходятся специальной тетрадью и скидку имеют нешуточную. Остальные вполне удовлетворяются листом-другим на написание официальных просьб раз в несколько лет. Письма пишут на бересте. Или это я опять путаю? Ну не суть. Дорого очень. Цельную полтину стоит стопа бумаги.
Это двадцать дестей, то есть четыре дюжины десятков — четыре сотни и еще восемьдесят. Четвертушка, как выразился продавец, желая поразить в самое сердце: «ин-кварто». По размеру вроде привычного на принтер, на ощупь заметно хуже. И цвет желтоват, и не столь гладкие. Но чернила не расплываются, а это самое главное.
У меня, кстати, свои имеются, приобретать не понадобилось. Тем не менее на первых порах собираюсь использовать обычный кусок сланца, подобранный буквально случайно. Вставить в держалку — и выйдет грифель. Почему, собственно, карандаши не используются, а пишут кусочком свинца? Я ведь точно знаю — в это время в Европе имелись.
И даже рецепт мне ведом. Работу я писал на тему образования, на радость преподавателям, про важность письменных принадлежностей. Не станком печатным единым распространяются знания. Типография просто облегчает доступ и удешевляет производство. Писать вполне реально и гусиным пером. Я, правда, в руках до сих пор не держал, но наверняка придется. Если сам не изобрету простейшей ручки.
Дело-то в принципе элементарное. Стальное перо я нарисую в два счета. Не все пишут шариковыми. У богатых свои причуды. «Паркер» с золотым пером, ничем не отличающийся от простейших, только дороже. А вот изготовить само перо не так просто. Материал — не знаю характеристик. Кузнец не возьмется. Работа филигранная.
Это в сказках Левша блоху запросто подковал. Здешний дай бог самостоятельно гвоздь сделает. Наша изба без единого ставлена. Видать, непростое дело. Выходит, к ювелиру. А расценки у него наверняка безбожные и кто мешает без меня начать делать, поделись идеей? К первому попавшемуся соваться — себя не уважать. Кинут, как пить дать. Скромнее надо быть для начала.
А пока карандаш. Точнее, его содержимое — грифель. Держалка возможна любого вида и фасона, хоть золотая. Это мелочь. Так… Пока не выветрилось: графит, сажа, глина, крахмал, вода. Перемешать до единой массы и обжигать. Изменение пропорций позволяет получать грифель разной твердости, а количество глины — сделать темнее и светлее.
Можно проще — чистый графит, но вывоз его из Англии довольно долго был запрещен. Есть ли в России, понятия не имею. В тот момент меня данная тема не занимала. Я о культуре европейской старался.
Еще существует вариант изготовить наполнитель просто из смеси сажи с глиной. Это много хуже, зато дешевле. А теперь обычный стандартный вопрос на засыпку. Все это я знаю теоретически. Я, к сожалению, не специалист во всех науках и знания имею самые поверхностные. Сажа бывает разная, глина тоже. Как строить печь и выдерживать необходимую температуру — не представляю. Получается, надо долго проверять образцы и тратить деньги. И откуда их взять? А кому нужно большое количество карандашей в стране безграмотных?
Сколько в год я сумею продать, провозившись лет пять? Тысячу писалок? Двести? Не окупится, увы. Вечная моя проблема с замкнутым кругом. Чтобы получить нечто, нужно сначала вложиться нехило — и неизвестно, оправдаешь ли затраты. Про прибыль вообще лучше помолчать. Без изучения рынка нечего и соваться в производство. Да еще и разрешено ли это. Мы, хвала богу нашему милосердному, оказывается, не крепостные, но в купцы попасть — нужно заплатить. А в заводчики? В общем, я не умный, а образованный. Очень разные вещи.
Короче, наиболее перспективна пока мысль записывать все, что помню. Стихи, сказки, рассказы, факты. Иной раз чего вспомнишь, вроде как сейчас с карандашом, — кто его знает, вдруг пригодится. Заодно и тренировка в писании. Все эти яти и фиты надобно помнить и набить руку повторением. Кстати, бросать мои листки где ни попадя и упоминать в них прошлое, то есть будущее, нельзя.
А рисунки всякие… ерунда. Леонардо умудрился вертолет и еще чего-то нарисовать — и никто не задумался: а вдруг он вроде меня? Теория теорией, а практика — нечто другое. Знаний недостаточно. Да и материалов таких нет.
Прикинул для начала грядущие потребности и как побольше уместить на малой площади. Решил ограничиться сотней листов. И того, скорее всего, сильно много. Да и дюжина копеек — совсем не маленькие деньги. Корова где-то в рубль обходится на ярмарке. Смотря от возраста и надоя. Так что принялся я бешено торговаться и заполучил необходимое за три алтына, в смысле девять копеек. Тоже немало. Почему и уверен: не внакладе купчина остался.
Правда, была пара скользких моментов, когда оказалось, что и раньше захаживал сюда. Про это я и так догадался. Единственное место, где в Колмогорах можно писчие принадлежности прикупить. А у меня кое-что имелось. Собственно, потому и дерет так. Больше обращаться некуда. Разве в Архангельск, верст за восемьдесят от родного дома.
В принципе вполне возможно, но сюда по реке всего пара километров. Запросто сбегать туда и обратно до вечера. А терять день, отпрашиваясь из дома, чтобы выгадать пару копеек, не хочется. Нет у меня настроения всех посвящать в планы о будущем или позволять совать любопытный нос в мои записи. А ведь услышат о покупке — непременно интерес взыграет: на кой мне. Я даже дома до поры до времени их держать не стану. Благо есть теперь подходящее место: Иринья не станет зря болтать. Ей лишние разговоры тоже ни к чему.
А второй неприятный случай, когда он явно с намеком про подкладку моего кафтана спросил. Типа уже места не осталось, на бумагу решил перейти. Я только развел руками, постаравшись обаятельно улыбнуться. Удачно, оказался болтун еще тот и радостно поведал, как я, оказывается, бегал науки постигать в «Словесную школу», основанную тем самым архиепископом Варнавой, коий на нашу церковь не дал нормально. Наверное, все же не самый паршивый поп. О просвещении заботится.
Хотя, если честно, не один святой отец от жабы жадности страдал. Меня тоже крепко душила. Капитал тает прямо на глазах. Откуда прежние поступления — не ясно. Так что извините, пряников с изюмом хватать не стал, пусть и сладкого хотелось. На это у меня характера хватило. А зеркальце для Ириньи в качестве подарка купил. На самом деле я просто не представлял, чего ей реально требуется, а деньги совать неудобно. Да и не возьмет. Дюжина копеек — совсем немного, но и немало. Тут важнее внимание и отношение.
Будь хорош, если хочешь, чтобы к тебе хорошо относились, — первое правило, выведенное собственным разумением. И не забывай подлян. Не обязательно мстить, лишь в глупых сериалах десятки лет мечтают и готовятся обратку кинуть. Тем не менее человека, устроившего тебе неприятность не по случайности, а сознательно, никогда не прощай и дела с ним не имей, как бы выгодно ни казалось. Предал раз — сделает и дважды. Второй наиважнейший закон жизни. Кстати, подставивших тебя по глупости тоже желательно избегать.
Видимо, я чересчур углубился в свои мысли, потому что вставший на пути парень оказался полной неожиданностью. Ну не материализовался же он прямо передо мной.
— Пошто ходишь? — спрашивает угрожающе.
Причем я бы еще понял, наткнись на него, толкни случайно. Ничего подобного. Сам загородил путь и собирается цепляться. Ему и извинения не требуются. Заранее кипит и мечтает меня поставить на место. Знать бы еще, где оно находится и в чем причина злобствования.
Ну после вчерашней «стенки на стенку» я не особо удивлюсь, если нашим здесь ходить не положено, но там были определенные правила, а здесь непонятно. Неужели уже в те времена водились хулиганы? Слово-то само верняк неизвестно. От лорда Хулигэна из Великобритании, отличающегося буйным нравом, в языки вошло. В историю и так можно угодить, не обязательно добрыми поступками или полководческими талантами.
— Пошто нет? — интересуюсь, изучая противника.
На голову выше, плотнее и заметно тяжелее. Фактически уже не парень, а молодой мужик. Не хлипкий ученик школы, возомнивший себя крутым и трясущий мелочь с младших пацанов. Этот вдарит — голова слетит.
— Нет здесь тебе места!
— Пошто?
— А не шляйся к чужим жёнкам, — почти прошипел мне в лицо.
О! И причина имеется. Не просто так подошел. Видать, Иринья ему от ворот поворот указала — так нашел, на ком сорваться. Ну не могу поверить, что к себе такого охламона подпускала. У него же на роже написано рукоприкладство. «Бьет — значит, любит», — то не про мою любушку. От мужа, может, и стерпела бы, а от чужого мужика в момент на дверь бы показала. Пообщались уже слегка, такие вещи сразу видать. Не зря сама по себе. Не хочет опять в ярмо. Даже с ее внешностью вряд ли на что помимо вдовца с кучей детей стоит рассчитывать. Так проще уж одной. Хотя и невесело.
— Кому чужим, тебе?
Страх отсутствовал. Я и в родном виде грабителей не особо боялся. Осторожность не есть трусость. Но там хоть прозрачно — имущество отдай и вали. А этому требовалось утвердиться, как обычному гопнику. Унизить и поиздеваться. Оно аж сквозило из него. Значит, опять выбора нет. Бить придется первым. Причем вложиться сразу целиком и всем весом. Иначе он меня забодает отросшими за последнюю пару ночей рогами.
— Да я тебя… — Он толкнул меня в грудь, невольно заставив отступить.
Все же не урка какой и не набрасывается без предупреждений. Глупейший дворовый кодекс, видимо, имеет корни аж в далеком прошлом.
Я поставил сумку с покупками на землю.
— Охти мнециньки, — показательно зевая, промолвил. Практически в лицо ухарю плюнул, сообщая о неимоверной усталости и скуке. — Смертно спать хоцю, ночью занят был.
Он зарычал не хуже медведя и шагнул вперед, широко замахиваясь.
— Убью! — пообещал с рычанием.
На то и рассчитано — вывести из себя.
Я врезал в открытую челюсть и страшно удивился. Вопреки ожиданиям, удар не остановил его. Правда, и его замах пропал почти впустую, лишь задев меня по плечу, но он не собирался извиняться или признавать поражение.
Даже от касательного удара меня развернуло боком, и не успел отскочить. Парень схватил меня воистину в медвежьи объятия и сдавил, выжимая воздух из легких. Это уже совсем не походило на честную стычку кулачных бойцов. Еще немного — и затрещат ребра.
Я саданул назад ногой, постаравшись угодить по голеностопу, и, видимо, куда надо попал, потому что могучий обруч из стали на мгновение раскололся под вскрик боли. Невольно потеряв равновесие, я качнулся вперед и, получив дополнительное ускорение от кулака сзади, упал на колени. У меня не осталось ни малейших сомнений, что прямо сейчас этот скот меня станет бить до смерти. А до нее не особо долго, потому что он явно сильнее.
Я почти ощутил, как он наклоняется, собирается схватить меня за волосы, а затем швырнуть на землю. Или, подставив колено, обрушить на него спину. Так ломают позвоночник и забивают конокрадов. Откуда-то из глубины выплеснулась ярость, затуманивая мозги, и я откатился в сторону, не позволив схватить себя вновь. Оттолкнулся от земли и, почти взлетев, с размаху ударил его в переносицу локтем. Парень пошатнулся, глаза закатились, и из ноздрей брызнула кровь.
Мне было не до его самочувствия. Я просто бил опять и опять, не обращая внимания, стоит он или падает. И даже лежащего. Прыгнул ему на спину и продолжал молотить по дурной голове, пока кто-то не оттащил меня в сторону. Парень лежал неподвижно, больше похожий на кучу мусора или грязного тряпья, а под башкой растекалась лужица растаявшего снега красного цвета. Кто-то подошел и посмотрел, отрицательно покачал головой.
— Убили! — очень деловито и радостно заорал женский голос.
Стоя на ватных ногах, попытался оглядеться. Неизвестно когда в очередной раз бровь пострадала, и вновь по лицу потекла кровь. Поднял руку, стирая, и с недоумением уставился на разбитые костяшки, впервые почувствовав боль.
— Кого?
— Ерему Савичева!
— Так ему и надо.
— Кто убил?
— Держать убивца!
Оказывается, пока мы ворочались в грязном снегу, собралась немалая толпа. И все жадно смотрят. Вот пошто не вмешались раньше? Козлы паршивые. А меня теперь на каторгу. Вот и вся миссия. Хана. Доигрался с идеями. Сидел бы дома, а не мечтал о богатствах.
— Чего орешь, ты видел, с чего началось?
— А мне не надо. Без меня видоки найдутся!
— Вся их семейка никуда не годная. Молодец, паря. Правильно сделал.
Бежать? Куда? Наверняка кто-то опознал, и в два счета найдут. Нет, ну какие козлы, помочь — так их нет, а как случилось — все умные.
— Пойдем, — сказал неказистый мужичонка с бородавкой на носу.
— Куда? — обреченно спрашиваю.
— Куда положено, — маловразумительно, но очень логично отвечает.
— Сумка моя, — показываю.
— Бери, — разрешил.
Адвокату звонить мне не удастся, за полным отсутствием телефонов и самих законников. А обратиться за помощью к тяте…
— Василь Дорофеевичу сообщу, — обещает, не то замечательно читая мысли, не то показывая, что смываться не имеет смысла.
Один уже точно признал. И он явно представитель власти. На полицию совершенно не смахивает. Ни мундира, ни представительного вида. А народ между тем с нашей дороги расступается и почтительно приветствует. Кое-кто и шапки ломает. Видать, не простой человечек.
— Идем, — взял он меня за рукав. Оттолкнуть и дать деру — секунда. Только это все — пипец. Меня примутся ловить всей округой. Куда драпать зимой, не имея понятия об окрестностях и не подготовившись? Тут не город Москва, малин воровских не предусмотрено, да и кто я для реальных пацанов? Фраер залетный. Сдадут, не затрудняясь совестью, со свистом.
Ну я и пошел. А куда деваться? Не про права же человека кричать! Не поймут.

Глава 8
ОТЪЕЗД

В тюрьму меня не засунули. Скорее всего, по банальной причине ее отсутствия в здешнем центре цивилизации. Не думаю, что так уж часто совершаются в Колмогорах преступления. Закрыли в обычном амбаре. Стены крепкие, запор снаружи, а зерно я все равно не сожру. И через вырезанное внизу двери отверстие утечь не сумею. В него разве кошка пролезет. Она достаточно скоро появилась и с недоумением уставилась на меня. Подумала и подошла познакомиться. Я ее машинально почесал между ушами и удостоился радостного мурчания.
Худая до безобразия. Здешние хозяйки редко их кормили, считая, что достаточно и мышей, которых сама обязана хватать. Возможно, эта стара или просто плохая охотница. А может, мыши чересчур шустрые, я уж не в курсе. Просто поделился с ней шматом рыбы, прихваченной на дорогу и мирно пролежавшей по соседству с подарками в сумке. Естественно, заранее хорошо завернул, чтобы не запачкать новые вещи, тем более бумагу. Сейчас еда пришлась кстати. Кормить меня как-то не особо рвались, но я решил, что родные не оставят голодным.
Сожрала она свой кусок со страшной скоростью. Клянусь, слышал, как хрустят перемалываемые зубами кости. Всю жизнь считал, что они их, в отличие от собак, не грызут. Хотя на пустой желудок еще и не такое бывает. Я в детстве не любил помидоров. Ну не ел, и все. Сейчас и сам не смогу объяснить — почему. Всего денек воспитательного процесса от бабушки, когда ничего помимо не предоставляется, невзирая на слезы и мольбы, — замечательно помог. Теперь не моргнув глазом могу употребить хоть собачатину с медузой.
Это не пустые слова. Пробовал. В хорошем китайском ресторане еще и не то могут, ты только башляй. Ничего особенного. Правильно приготовленная псина не воняет, а медуза — просто белок. Так что не отказываюсь пробовать новое и не особо верю в выполнение всяческих пищевых запретов. Посидев несколько дней без пищи, самый религиозный сожрет любой продукт и не подавится. Нам желудок намного важнее, чем привычки, вбитые в мозг. Понятно, если ты не настроился помирать и хочешь жить.
Посидел, лениво почесывая кошатину, и решил заняться делом. Просто сидеть мочи нет. От меня ни черта не зависит, разве поджечь амбар изнутри. Спать не особо охота. Внутри не то чтобы минусовая температура, но отопления не предусмотрено… Извлек первый лист бумаги, вооружился самодельным сланцевым карандашиком и задумался. Что в первую очередь. Как до конкретики дошло — началась путаница. И то вроде стоит, и это. А с чего начать?
Стоп! Логика важнее всего. Желательно ведь не одним простым мужикам потрафить, еще и на образованную публику произвести впечатление. В таком случае начать стоит с патриотичного. «Зайчики в трамвайчике» неуместны. Попытался покопаться во внезапно образовавшейся в мозгах пустоте… О! Так напрашивается же! Пушкин — наше все. «Как ныне сбирается Вещий Олег…»
И объем неплохой. Не три строчки. Пару раз не с ходу вспомнил продолжение, но даже если и потерял где куплет, ничего исправлять не придется… Что там еще? «Изведал враг в тот день немало, что значит русский бой удалый». Очень даже неплохо. Слегка подредактировать, выкинув сомнительные места и всяких «мусью», — и очень даже жизнерадостно. Нет, положительно я на правильном пути. Про «гору тел» нешуточно вставляет.
Что у нас еще имеется большого размера, и лучше заняться сразу, пока из меня кнутом не выбили? «Руслан и Людмила»! Сколько раз слышал в детстве. О господибожемой, не делай со мной это! Не мешай! «У лукоморья дуб» вовсе не начало. Там еще посвящение имелось. Про красавиц. Тьфу! Мне тогда они были неинтересны. Не помню. Ну черт с вами. Что есть, то и зафиксирую. Буду надеяться, со временем всплывет. При виде красавиц. Бабушка, помоги! Глаза же мне не выколют? Ну в Сибирь отправят… А я будто на Юге нахожусь!
Кошка недовольно мяукнула, не получив дополнительной порции жратвы и почесываний. Походила вокруг меня в недоумении и отправилась куда-то вглубь амбара. Мне было не до отслеживания ее перемещений. Легко сказать — целиком огромную поэму вспомнить, все же немало времени прошло. Но я справился. Было, правда, ощущение провалов, когда непонятно какая строфа или какое слово, но, думаю, в целом справился. Даже появление под вечер заарестовавшего меня начальника с тулупом, хлебом и кувшином, содержащим молоко, не особо отвлекло.
Поблагодарил — все же не у печки сижу — и продолжил с того же места, не забыв поделиться напитком с животным. Хлеба я ей не дал: самому мало. Всего-то краюха. Видать, подследственных не очень откармливают. На будущее надо иметь в виду. Котяра, наверное, решила, что на сегодня ловля мышей закончена, и устроилась у меня на коленях. Серенькая, полосатая, явно не из породистых происходит. У мусорки в любом дворе сколько угодно таких водится. Лежит и мурлычет на манер моторчика. Приятно. Кисок я люблю и не гоняю. Вот к собакам отношусь с настороженностью.
Я сидел и писал, писал. Пока окончательно не стемнело. Сам не ожидал, сколько в памяти содержится. Начинаешь об одном — тянет за собой иное. Бажов с Хозяйкой Медной горы — россыпное золото на Урале и Алтае. Прежде почему-то считалось, что там его быть не может. Та же медь на Алтае, Нерчинские рудники, где сидели декабристы. Совершенно не отложилось, что там добывали, но ориентир имеется. Даже где-то в моих родных местах, в смысле нынешних, под Архангельском нашли алмазы.
Живая вода из сказки вызвала неведомым образом ассоциацию с мазью Вишневского, которой лечат прыщи. Смешно, да. Только ею много чего пользуют — от ожогов до язв. И состав элементарный. Березовый уголь, совсем просто. Касторовое масло из клещевины. Латынь я знаю, но не в таких же пределах. Мы все-таки не на собирателя гербария готовились. В юридическом могло пригодиться. Так, во всяком случае, утверждали.
Классическое образование, ага. Только в России врачи и в парочке учебных заведений вроде нашего до сих пор пишут на этом мертвом языке. Больше никому, помимо католических попов, не нужен. Всю плешь наш учитель проел подобными штучками. Вечно норовил засыпать, прося не просто склонять, а целые сочинения писать на свободную тему, но про римлян. Про Цезаря типа мелко, подавай ему подробности жизни давно умерших квиритов.
И чего я в те времена не попал? Уж там я все знал бы. Хотя ну его. Представления о Римской империи у современных историков могли очень отличаться от реальных. Типа как мои о старой русской деревне. Не так уж плохо здесь живут. Жрут от пуза. А что работают до треска в спине — так когда людям без специальности легко было?
Возвращаясь к лекарству и Вишневскому… Растет дерево искомое где-то на Юге, и не имею понятия, как выглядит, но на то существуют ботаники. Есть еще третья составляющая, но там нечто химическое. Опять облом. Но уже лучше. Касторка тоже вещь полезная.
Совсем не обязательно «изобретать» паровую машину. Люди много лет мучились, доводя ее до ума, и первые имели четырехпроцентный КПД. Фактически ерунда. И то были специалисты не чета мне, с огромным реальным опытом. Но ведь если хорошо подумать, даже мои отрывочные знания дают некую фору. Ну и пусть я путаю даты и ничего не помню про восемнадцатый век, зато не имею предвзятости и научен пользоваться информацией, делая выводы.
Кроме всего прочего, у меня наличествуют, пусть и самые общие, представления об экономике. Думаю, только под конец столетия кто-то начал на эту тему шурупить. Значит, я первый. Без особого напряга могу написать работу не хуже любого Адама Смита или Карла Маркса. С подробным изложением — пошто государство богатеет и куда его двигать. Сравнивать читателям все равно не с кем.
Марксом нас пичкали вполне серьезно, его экономическая теория в университетах преподается и нужна. Конечно, пролетарии никогда не объединятся, потому что, вопреки представлениям девятнадцатого века, у них все же имеется собственное Отечество. Зато для его появления (пролетариата) требуется, чтобы крестьян с земли сгоняли. Для развития промышленности необходимы свободные руки и отсутствие таможенных барьеров для торговли внутри страны.
И не особо важно, каким образом сплавлять людей в города — огораживанием, раскулачиванием, появлением помещичьих владений, где на каждого работа не предусмотрена. Главное, всегда деревня разделится на богатых и бедных. Вторые будут батрачить на первых, а чем крупнее хозяйство — тем выгоднее. Мораль — немцы были не дураки и создали недурственную систему юнкерских хозяйств. Помимо всего прочего, своих коммуняк быстро забили. Тамошним рэволюционерам служить не пошли. Другое воспитание.
Вот и надо с них брать пример, чтобы переплюнуть. Экономику в первую очередь. Не устраивать уравниловку с общиной или черным переделом семнадцатого, все равно через десяток лет все повторится и одни поднимутся, а другие не сумеют и уйдут в город. Нельзя пожарить яичницу, не разбив яиц.
Не стоит проявлять чрезмерную заботу о народе, который через поколение твоих внуков на вилы поднимет. Хвост надо рубить сразу, а не по частям. Освободить без земли — и пусть крутятся. Зато ведь не продадут и не выпорют. Нет, ну кому нравится, пусть остается имуществом. Живым говорящим орудием. А по мне — лучше сдохнуть, чем считать себя чужой собственностью.
Во дворе по направлению к амбару раздались шаги. Не услышать их было никак нельзя. Снег выпал свежий, я еще вчера заметил, когда жрачку притаранили: хрустит под ногами. Еще и поэтому сбегать глупо. По следам найдут в момент — и собаки не понадобятся. Дверь распахнулась, и я вскочил. На фоне освещенного солнечными лучами проема одну темную фигуру и видно. Лица не разобрать.
— Ну пойдем, что ли, — произнес хорошо знакомый голос.
— Отпускают, тятя? — нешуточно обрадовался, торопливо пряча в сумку листки.
— А цо, спужался?
Мне очень хотелось сказать: «Конечно, то была чистая самооборона, но статью за превышение легко приклеить любому», — но прозвучит не очень удачно. Мой реципиент таких слов употреблять не мог.
— Неприятно, — сказал вслух.
— Ишь, ажно лицо построжало сидючи.
Мне себя не видно, но, наверное, трупы делают взрослей. Все же не овер гейм. Заново не переиграешь. А с каторгой почти смирился.
— По соборному уложению, — провозгласил Василий Дорофеевич, — «а буде кто… убьет не нарочным же делом, а недружбы и никакия вражды напередь того у того, кто убьет, с тем, кого убьет, не бывало, и сыщется про то допряма, что такое убийство учинилося ненарочно, без умышления, и за такое убийство никого смертию не казнити, и в тюрьму не сажати, потому что такое дело учинится грешным делом без умышления».
Прозвучало на манер цитаты.
— Так и не имелось умышления на убийство. Я же его не трогал, сам полез.
— Рази же я тебе не говорил «держись от Савичевых стороной»?
Я оторопело кивнул, признавая правоту. Никаких сомнений. Говорил. Да не мне. И потом, я его искал, что ли? Сам навстречу выпер.
— Поганая семейка. И все они паршивцы, воры и злодеи. Не оставят так, ох не оставят, прости господи. — Он перекрестился. — Им на закон… — Я впервые услышал матерное выражение. Очень знакомое, да до сих пор никто при мне здесь не ругался такими словами. Даже мачеха умудрялась обходиться более приличными в наш с Ванькой адрес. — Аль тебя подстерегут и порежут, аль еще чего удумают, ироды.
Это в смысле поджог устроят или лодье днище прорубят?
— Так что делать, тятя? — Я реально растерялся.
Идти убивать неведомых мне людей, потому что они могут чего учинить, не очень укладывалось в голову. Да и не по мне это — подпереть колом дверь и всех спалить. Тут уж верняк: поймают — легко не отделаешься. С другой стороны, он явно знает, о чем говорит. Да и ждать невесть сколько подляны или ножа в спину, тем более что я их в лицо не видел, мало приятного.
— Уедешь до поры, — сказал он как о решенном. — В Москву обоз идет с мороженой рыбой, я договорился.
Спасибо, господибожемой, возопил мысленно, невольно спотыкаясь. Ты все сделал к лучшему. И убегать не требуется, и в Москву попаду. Большой город — это именно то, что мне нужно. Перспектива, возможность выйти на полезных людей и найти деньги. Город — не просто много домов, куда важнее люди, их умения и мозги. В деревне сложно найти необходимого специалиста, а чем крупнее город, тем сильнее его потенциал. Колмогоры не больше крупной деревни. Москва — совсем иной случай. Счастливый! Там мое будущее!
— Держи, — сказал он с горечью, впихивая в руки мешок.
Для помора семья — лодья, и сам он кормщик. А я типа в свободное плаванье отправляюсь, без контроля и надзора. Между прочим, мешок оказался не хуже рюкзака. Две лямки для рук, надевается на спину, и горловина перехвачена ремнем. Так просто никто не залезет.
— Вещи твои все вложил.
— А книги?
— Все. — Тут уж в тоне ясно заметна обида. Совсем одурел родителя спрашивать о таких вещах. Он типа не в курсе, насколько они для меня важны. Конечно, помнит. — И три рубля. На дно самое.
— Спасибо, — говорю с чувством.
Подальше от здешних сложностей, к местам, где меня никто не знает и я не обязан встречать по имени-отчеству. Все по новой! Лучше не бывает!
— Не навечно едешь. Год, два… Пока все поутихнет. Самых рьяных в Мангазею отправлю. Есть у меня подходец. — Он осекся.
Наверное, не хочет с сыном не вполне законные сделки обсуждать.
— Пашпорт я сделал, чистой. Посредством управлявшего в Колмогорах земские дела Ивана Васильева Милюкова.
В смысле за взятку, определяю без малейших сомнений.
— За подписью воеводы Григория Воробьева. Без него кнутом бьют. Не потеряй!
На самом деле за бродяжничество грозил кнут, а при повторном случае — каторга. Паспорт же человек из податного сословия (крестьянин или мещанин), даже лично свободный, мог получить, лишь гарантировав уплату подати. Это я уже выяснил.
Я пробурчал нечто невразумительное. На самом деле ему ответ и не требовался. Это как родители ребенку говорят: переходя улицу посмотри, нет ли транспорта, и ходи исключительно по пешеходному переходу на зеленый свет.
— Шубин за тебя поручился насчет подушных денег.
Платить все равно отец станет, соображаю. Это для гарантии, если он не потянет. Свинство натуральное. Крепости на нас нет, а так просто куда не переберешься. Один подпишись, другой гарантируй, за пашпорт заплати. Все же со свободой здесь швах. А я уж почти поверил в свою миссию. Все непросто, и даже очень непросто.
— В Москве к Тихону Шенину пойдешь аль Пятухиным.
Я поспешно кивнул. Разберусь. Язык до Киева доведет.
— А чего ждем? — спрашиваю озабоченно. — Обоз с рассветом тронется, нет?
— Ничего, успеем перехватить. Аль догонишь, не маленький. Ивана Каргопольского ждем. А, вот и он бежит.
Видок у очередного нового (старого — поминали уже разок) знакомого тот еще. Натуральный алкаш из вокзальных, готовый за пустую бутылку ботинки облизать. Морда красная, нос синий, глаза косые, и с утра сивухой несет.
— Вот ведь, — еле слышно пробурчал Василий Дорофеевич, — что жизнь делает. В Хранции учился, — он так и сказал, через «X», хотя у меня появилось ощущение, что здесь скорее ирония, чем незнание. — Науки постигал. Вот тебе и все обучение — пить горькую.
«Не хочу такой судьбы для тебя» не прозвучало, но отчетливо подразумевалось. «Черт догадал меня родиться в России с душою и талантом», — а места применения после Сорбонны не нашлось, помимо Колмогор? Тут не захочешь, а сопьешься.
— Принес, — задыхаясь и вручая мне запечатанное письмо, доложил алкаш. — К Постникову Тарасу Петровичу пойдешь. Помнишь?
Я послушно кивнул, не имея желания возражать. Естественно, нет. Но это ничего не значит. Теперь в курсе. Да и на самом конверте написано.
— Отдашь ему. Он обязательно поможет. Все как есть отписал про твое желание обучаться и знания. И про светлый ум твой. — Он с вызовом посмотрел на моего отца. Видать, имелись у них допрежь терки по данному поводу. — Славяно-греко-латинская академия еще гордиться станет, что в ней сей отрок обучение прошел.
Он трубно высморкался в рукав и обнял меня. Стало здорово противно, но не обижать же. Для меня старался, рекомендательное письмо набросал, имя, к кому обратиться, подсказал. И все же неприятно. Сопли размазывал, сейчас пьяными слезами на плече заливается.
— Не забывай родных, — отодвигая его, веско произнес Василий Дорофеевич.
— Буду писать.
— В церковь ходить не забывай.
— Угу, — подтверждаю, осознав, что сейчас последуют обычные наставления старшего и умудренного опытом. Никому особо не нужные и всем известные.
— К чарке не прикладывайся, от нее до греха недолго.
— Да, тятя.
— И табачище не учись курить, не наша то привычка, немецкая.
— Ой, — вспомнил внезапно, когда мы уже оставили наконец сильно ученого алкоголика и бодро промчались до самого обоза. — Отдай, пожалуйста, Иринье, — и извлек подарок.
Бац! И я полетел на землю, роняя шапку и столь заботливо выбранную вещь. Возчик с ближайших розвальней, тяжело просевших под замороженной семгой, лежащей практически внавал, рассмеялся.
— Пошто, тятя? — Я искренне недоумевал.
— Зеркало невесте дарят, — прошипел он сквозь зубы, нешуточно разъяренный. — Не для того я тебя растил, чтобы оженить на ком попало. Невесту подберу сам, смотри у меня.
— Да, тятя, — поспешно соглашаюсь, подбирая шапку и мешок.
За зеркалом нагибаться бессмысленно. Оно разбилось. Двенадцать копеек псу под хвост! Четверть моего начального капитала! В последнее время с некоторой оторопью обнаружил за собой скупердяйство. Раньше не задумываясь тратил, но тогда и считать не нужно было.
Муттер меня не обижала в этом смысле, а когда на лето приезжал к папаше погостить, он без оговорок оплачивал что угодно. А теперь начинается трудовая жизнь, коей вечно пугали. От получки до следующей. Безусловно, они ничего вроде нынешнего попадалова не подразумевали, все больше в сторону «учиться полезно». Ну и накаркали. Подарков долго ждать придется. Не хватит денег — сиди голодный.
— Конечно, — смиренно соглашаюсь с добра мне желающим родителем Василием Дорофеевичем. Разбежался я возвращаться. Разве совсем прижмет. И то не собираюсь на ком попало жениться. — Благословите в дорогу.
Он слегка оттаял на мой низкий поклон. Я ведь не зря так. Еще не хватает, чтобы передумал и брякнул нечто наподобие: «Люди-то что скажут: у Василия Дорофеевича сын по миру пошел, скитаться…» Или насчет наживания богатства. «Кому оставлю — тебе. Ужель отцовские труды на ветер пустишь».
Типа «для кого стараюсь». Очень знакомые речи. Не думаю, что папаша в этом отношении от тяти отличается. Все им блазнится, чтобы дело продолжили. А меня никто спросить не пытался?
Перекрестил на прощанье и пихнул в спину. Я мельком увидел натуральную слезу. На душе потеплело. Пусть и не мой настоящий отец, но ведь заботился. И хочет помочь. Даже возможность для учебы давал и в Москву пустил. А мачеха — что с бабы возьмешь! За ним вины нет. Мужик в самом возрасте, не дряхлый.
Розвальни двигались не особо ходко, но, пока мы разбирались, отъехали изрядно. Пришлось бежать всерьез и достаточно долго. Под конец даже запыхался. Тулуп тяжелый, да вещи, да валенки. Не спортом занимаюсь налегке. Вежливо поблагодарил возчика, показавшего на место рядом с собой, и плюхнулся на сиденье. Подумал и полез посмотреть на свои документы. Интересно же. Осторожно, чтобы не порвать и ветром не унесло, развернул и мысленно зачитал:

« 1729 года, декабря седьмого дня отпущен Михайло Васильев сын Ломоносов к Москве и к морю до ноября месяца предбудущего 1730 года, а порукою по нем в платеже подушных денег… расписался…»

Господибожемой, я — Михайло Ломоносов?!

Глава 9
ПАТРИОТИЗМ И ПЕТР ВЕЛИКИЙ

Стучат копыта о протоптанную предыдущими санями дорогу. Ветер отсутствует, и только снег падает медленно и плотно, не позволяя дороге превратиться в каток под тяжестью телег. Легкой рысцой бежит крепкая лошадь знакомым путем. В декабре мимо Курострова через Колмогоры постоянно идут тяжело груженные рыбой беломорские обозы. И дорогая семга, и дешевая треска, все спешат доставить в Москву к Масленой и Великому посту.
Сижу себе в тулупе овчинном на санях и размышляю. Чего я, собственно, дернулся? Ну Ломоносов. В кого-то должен был попасть, почему не в него? Перспективно. Великий ученый, с ударением на русский. Потому что не думаю, что кто-то помимо специалистов по этому времени сумеет изложить, чем конкретно он прославился.
И дело не в моих «глубоких» знаниях его биографии. Просто вечно про борьбу с немцами и норманистами слышно. А с кем еще он мог драться? Других в академии не водилось. И приятели у него были немцы, вроде этого… как его… которого молнией убило.
И жена у него была немка. Во время учебы подцепил. А ведь тоже хитрец. На дворянку не тянул, крестьянку брать не хотел, предпочел горожанку-мещанку. Никак он не мог там по православному обряду жениться, и пришлось задним числом вторично венчаться. При наличии ребенка. Что недвусмысленно намекает на «огромную» религиозность и пренебрежение правилами. Гулять он точно был не прочь. И долги делал за милую душу, аж пришлось специально запрещать немецким бюргерам ссужать русскому студенту.
Стоп! Откуда знаю? Ага! Сериал шел, и бабушка смотрела. Вот и сподобился урывками. Дурак. Надо было все внимательно изучать. Как же он назывался? «Россия молодая»? Нет. Это про шведов и кормщика Рябова. Еще женка у него была симпатичная. Вроде прямо так и звучало — «Михайло Ломоносов». Чего меня сразу не торкнуло на Михайле? Ладно, хорошо хоть что-то в голове есть.
Хотя реально — лучше бы не имелось. Мачеха в кино явно творила харассмент по полной программе. Неприличные намеки, прикосновения, даром он ее практически открытым текстом посылал. Это я с интересом смотрел. В те годы нешуточно вставляло. До порнухи позже добрался. Или это инцест? Нет. Не родная же. Типичный харассмент без возможности пожаловаться. Кто же поверит? А выносить сор из избы — тятю позорить.
В реальности ничего такого. Выдумали советские сценаристы. А то бы мне вообще весело было. С ее-то ничуть не киношными статями и рожей рябой. Мне нравятся вроде Одри Хепберн или Брижит Бардо. Молодые, естественно. А этот ужас в виде натуральной мачехи хорош в работе на огороде, а не в постели. Какое счастье, что фигня, но заставляет задуматься о подлинности даже немногого зацепившегося в памяти.
И ведь были там вставки про исторических лиц. Ага! Когда Екатерину после смерти Петра императрицей провозглашали (разве она и так ею не была?), Меншиков пригнал к дворцу два полка и выплатил им годовое жалованье. Короче, силовое давление оказал. Так-так. Все же не полная пустота. Может, еще что всплывет. Хочется надеяться.
Хуже, что после завершения учебы в Германии я уже не смотрел. Разве про ругань в академии. Кто-то там взял переписывать старинные рукописи. Ломоносов очень возмущался. Вдруг вывезут копии за границу и там опубликуют. Пусть лучше мыши сгрызут. Сам не ам и другому не дам.
Вообще, вечно смотрел странным взором, будто дебил. Подразумевалась режиссером, наверное, работа мозга, а по мне — не сумел актер показать. Да и вообще… Как ни старались отбеливать сплошное упрямство и хамство, не удалось полностью смазать. Или режиссер фигу в кармане имел и сознательно натворил. Не сумел тот Ломоносов наладить нормальные отношения с начальством. То кулаки демонстрировал, то ругаться принимался.
Чем же он все же прославился?
Так именно своим происхождением! В академии в те времена сидели сплошь немцы, русским духом там не пахло. Засим и подняли на щит сначала Сталин, выпячивая и противопоставляя иностранному засилью и низкопоклонству, потом уж и другие. И выдрать его из истории никак. Да и незачем. При царях можно гордиться покровительством русскому народу, типа продвигали своего, хотя какие цари русские — один смех. При коммуняках — простой мужик, оказавшийся умнее дворян. Полезно найти для примера, а тут и выдумывать не нужно.
Тут хуже другое. Я его жизненного пути не знаю, получается, могу чего всерьез напороть. Тем более что знаний у него моих не имелось. Стоп, стоп! А может, это я великий ученый? Может, в этом и состоит моя миссия — продвигать российскую науку в меру разумения? Может, я вообще не один такой? Вон Леонардо вспомнил недавно. А вдруг не зря? И что я должен делать — просто жить, не трогая Пушкина и плывя по течению? Но для этого надо знать его (мою) биографию в мельчайших подробностях!
Спокойствие, Миха, спокойствие. О! Малыш и Карлсон! Детская литература неисчерпаема. Мне надолго хватит… Проблемно. Моторчика не адаптировать к нынешним реалиям. А Пеппи Длинныйчулок я почему-то пропустил. Ну и фиг с ними обоими. Возвращаясь к моим баранам и путешествиям во времени.
Никто на сегодня… тьфу, на момент моей жизни в Швейцарии, не владел технологиями переноса сознания. Ни одно государство, и тем более люди. Иначе шуму бы было… И потом «Патруль Времени». Ведь запросто поломать историю, вмешиваясь в ее ход. Пол Андерсон это хорошо описал. Данелиане, озабоченные прежде всего неизменностью прошлого. Это что означает?
Если и существуют путешественники во времени, то они должны скрываться и не отсвечивать. Для их же собственного блага. А то аннигилируют. Завалятся с бластерами — и пипец мальчонке. Только как я могу ничем не отличаться от прежнего Михайлы, ежели не имею понятия об его желаниях и действиях? Рано или поздно все равно сделаю нечто странное, и сигнал пойдет. Я даже не могу вернуться домой и рыбу ловить до старости. Он же этого не сделал!
Ну и пес с ними, с патрульными. Придут — сразу сдамся. Я же не сам сюда проник, без спросу закинули. А пока буду делать, что нравится и что получится. Захотят — избавятся раньше критического изменения. Им это проще. Так? Именно так!
Или вернут назад, или я даже не узнаю о происшествии, стертый из реальности на манер азимовского «Конца Вечности». Или у меня миссия и подсказка всплывет позже? В любом варианте нечего плакать или страдать, не поможет. Буду устраиваться. Как сумею и насколько получится. В конце концов, реципиент же смог?
Вот интересно, у российских писателей что-то на эту тему есть? А, не суть важно. Сильно они умные, сидя в мягком кресле и проверяя каждое слово в Википедии. Покрутились бы на мой манер, без малейшего представления об обстановке и взаимоотношениях. Хотя если меня пристроить в цари…
Глупости. Уж там в момент расколют. Вокруг сотни людей, и все смотрят. Стоит заговорить иначе или повести себя непривычным образом — и каюк. Желающие на трон всегда найдутся.
— Пошто в Москву рвешься, отрок? — спросил возчик лениво. Наверное, ему наскучило молчание и захотелось потрепаться.
— За знаниями.
— Так ты же грамотный. Уже запросто податься в приказные крючки.
Вот-вот. Предел мечтаний. Либо на пашне горбатиться, либо ходить за рыбой или морским зверем. А самые умные — в чиновники. Взятки брать и за подпись мзду иметь.
— Обычно человек, — говорю, стараясь подбирать слова, — чем бы ни занимался: работает на земле, охотится на китов или моржовую кость на поделки режет, — стремится накопить денег, отстроиться богаче да кушать приятнее…
— А ты нет? — искоса глянув, спросил с насмешкой.
— А мне жениться, народить детей да помереть — мало. Я мечтаю пользу принести людям, и чтобы помнили обычные люди имя долго-долго. Хотя, — добавляю после паузы, честно, — деньги, вкусная пища и красивые девки — тоже не лишнее.
Он гулко рассмеялся.
— Да на известных сами вешаются, — уверенно заканчиваю.
— И как ты себе это представляешь?
— А то про игумена Соловецкого монастыря Филиппа Колычева не знашь.
— Это про его начинания намекаешь?
— Трубопровод пивной видел?
Я-то нет, однако успел услышать. Если до Филиппа квас варили «вся братия и слуги многие», то при нем этим делом занимались только один «старец да пять человек», так как благодаря хорошо разветвленному трубопроводу квас сам сливался из чанов, сам шел по большой трубе из пивоварни в погреб монастыря и там растекался по бочкам.
— Слово-то какое мудреное, — усмехаясь, отвечает. — Значит, в игумены метишь, — и хитро так ухмыляется. Типа подколол.
— Рази тока монахи могут строить новое? Он же не сам придумал. Книг у него много. И чертежи там есть механической сушилки, веялки, устройство, позволявшее использовать лошадей при разминке огнеупорной глины.
А этого я знать наверное не могу. Догадки. Мне Северьян в основном о «Книге про новое небо со звездами» и «Книге о кометах» уши прожужжал. Почему-то его это сильно занимало.
Зато меня больше всего порадовало, что большинство книг нецерковного содержания с Запада — на латинском. Учить язык можно лишь в больших городах — Москве, Петербурге и Киеве. Чуждые честным россиянам знания не так просто получить. А для меня самый смак.
Конечно, владею не свободно, в отличие от немецкого и французского, но, если уж читал всяких Цезарей и Тацитов в оригинале, сумею и другое. Как меня доставала в интернате эта латынь, никому не нужная! А ничего зря не бывает. Все на пользу. Я наверняка любого здешнего умника за пояс заткну.
— Положим, мельницы книг не требуют или рыбные пруды, тут без навыка не обойтись, но пусть ты прав. Так что же ищешь аж в самой Москве? Не проще в Колмогорский архиерейский дом сходить, где школа открыта?
— Шуткуешь, дядя. Туда принимают только священнических и причетнических детей. А Ломоносовых каждая собака в городе знает. Кто же меня возьмет. Это не беря в расчет, что науки там всей — славянская грамматика, церковный устав, чтение и пение. Я в попы не собираюсь.
— Известное дело, — кивает, — а в Москве тебя заждались с объятиями. Или в пашпорте не указано, чей сын и какого сословия?
Это он не в бровь, а в глаз. Одна надежда на письмо от алкаша. Не зря же сунул. Глядишь, и помогут. И кроме того, теперь я точно знаю — прежний Михайло протырился. Выходит, есть возможность. Даже если крестьянских детей не принимают, нет правил без исключений.
— Как бог даст, — бурчу неопределенно.
— Это конечно, — охотно поддерживает. — А писал вечор чего?
— Вирши про победы Петра Великого.
— Чаво? — изумился он неподдельно. Лицо перекосилось, как у отведавшего лимон. — Про антихриста ентого вирши?
Э, как бы он не из раскольников оказался.
— Ты не помор?
А это к чему, невразумительно мыча, пытаюсь понять: все одно вопрос риторический.
— Разума не имеешь? Аль ниче не слышал о прежнем?
Похоже, нет, да не объяснишь же, когда человек натурально взбесился. Скоро из ушей дым повалит.
— Славу аспиду московскому писать, тьфу! — И он натурально смачно харкнул на дорогу. Хорошо еще не на меня. — Ладноть про Иоанна не разумеешь, как мы, Баженовы, да Вельяминовы, да Ломоносовы со други бегли с Новогорода разоренного на Север, давно то случилось. Но про Петра!
Он натурально задохнулся от негодования. Я на всякий случай помалкивал, не пытаясь перебивать столь пламенное выступление. Мало ли какие претензии у мужика к монарху. В голове сидит про богоданного, и как народ любил далекого, возлагая на него надежды и яростно ненавидя собственных бар, но это опять отрывки и обрывки. Неизвестно откуда и зачем. В учебниках пара строк, и давно они испарились из моей памяти, вытесненные заграничными впечатлениями. И то лет двадцать воевал, а я Нарву и Полтаву помню. Не могло не быть еще чего-то.
Одно я знаю твердо: власти никто, ни при каком строе и в любые времена особо не любит, а про Петра что-то я такое слышал про уменьшение населения в годы его правления. В газете или Интернете попадалось. Ничего удивительного. Войны, налоги, от которых любой нормальный человек смажет пятки куда подальше. Кажется, на Алтае именно тогда первые русские появились. На пустом месте, да свободно, без помещиков и фискалов.
Ну и прочие радости вроде гуляющих по окрестностям армий, не стесняющихся отобрать последнее, и реквизиций. Колокола поснимали с церквей, и так они и лежали. Пушек так и не отлили: состав бронзы другой, добавки требуются. На фига забирать, не в курсе, что ли? Так объяснил бы кто. Очень похоже, тот еще самодур был. Слово поперек боялись вякнуть: на плаху в момент. Одно слово — царь-батюшка.
— Он же, — дальше прозвучал непереводимый морской фольклор с вкраплениями иностранных слов, — растоптал наши права, даденные издревле, и превратил нас из свободных людей в государственных крестьян. Хорошо еще сдох своевременно, а то бы еще какую подлость удумал. На помещичьих-то указ вышел, их теперь и без земли продать не грех. И к заводу прикрепить навечно. Хоть в карты проигрывай, не возбраняется!
Это точно! В крепостные мог записать и подарить кому.
— По первой ревизии населения любого работавшего на помещика в крепостные записывали. А жаловаться на ошибки и злоупотребления запретил, аспид.
Неужели правда? Беспредел натуральный. Представляю, что творилось. На дороге ловили и припахивали. И не на время, а навечно. Куда там моему папаше до таких высот. Он все же понятий не нарушал. Законы — бог с ними, но отмороженные долго не живут. Если они не императоры.
— Флот строил! Так и брал бы с вежеством людишек да жалованье клал нормальное. Так нет! Забирал для службы тысячами, и не худших, а на что семьи жить должны, его не интересовало. Люди с голоду помирали, разоренные его заботой о народе.
Ну, это преувеличение. В пылу гнева еще и не такое брякнешь. Как-то я не видел особо недоедающих. У всех рожи во — поперек себя шире. Не так давно это случилось, наверняка бы вспоминали в разговорах. А мой тятя про него анекдоты с горшками выкладывает, и никто не морщится. Нет, скорее всего, конкретно этому или его семье пришлось кисло, потому и злобится.
— А пятнадцать лет назад якобы понимающий в морском деле царь прислал указ, запрещающий строить суда, как мы издревле привыкли. А старые — ломать. Ну по леготе еще года два пользоваться разрешено, и то за плату. И делать отныне и вовек нового образца, европейские. А за старые — штраф. Будто те холанцы чего понимают про Север и льды. Как обводы ладить и правильно строить, веками обучались. Галиоты, кукоры и флейты ему подавай, поганцу! Мало ли у лодей быстроходности нет, зато не раздавит, угоди зимой в лед. Наука та не враз дается, чтобы выдавило наверх, а не в куски раздавило!
Очень уж странно прозвучало. А то я не видел порт Архангельска. Никакими европейскими образцами там не пахло. То есть, конечно, не я, а прежний Михайло, но вполне достаточно. Он четко отличал наши от ихних. Вид совершенно разный. Иностранные, конечно, выглядели красивее, не такие круглые, а будто хищные.
— Ну ходили по-прежнему, так чертежи поганские и лежали в Архангельске. Никак не можно на немецких корытах в наших водах. Так чего удумал умник из России — все корабли старого образца заорлить.
В смысле — поставить клеймо с государственным орлом, перевожу для себя.
— И дальше ходить на заорленных. И с того момента за строительство нового корабля древнего нашего правильного поморского образца полагались каторжные работы. Вот тут уже и засумлевались людишки. Старые ладить боязно, новые не умели, да и паршивые они, а куда деваться. И все равно мы ему назло в нищету не впали, так в двадцать четвертом опять указ издал. Запретил иностранным торговым кораблям приходить в Архангельск. Пусть-де в Петербурх ходют. Совсем сжить со света поморов вздумал. Многие и многие добрые фамилии в оскудение пришли.
В принципе я все это должен сам знать, да, похоже, ему главное излить желчь. Я свой, но малой. Потому и завелся. Учит уму-разуму.
— В Архангельск не очень походишь, фарватер сложный, мелководный и постоянно из-за песков меняющийся. Без лоцмана там никаким морским судам нет дороги. И с ним не больше шести десятков в год в порту умещалось. Какой смысл ломать торговлю. И это не вспоминая, что море замерзает. Всего и ходили четыре месяца в году. Уж больно мы ему не по душе. Самостоятельностью, силой, отвагой глаза колем. Он-то трус! Из-под Нарвы сбежал, как последний… — Опять многокрасочный фольклор, завершившийся предложением сгнить заживо и чтобы черви выели глазенки. Я и не подозревал про подобные обороты. — Рази исконный царь такое сделает?
— А может, подменили на Кукуе немцы, — говорю из интереса, — аль когда за рубеж съездил.
— Может, и подменили, — резко оборвав затянувшийся монолог, подтвердил он. — Многие так рекли. Особенно после смерти евойной. Помер подменыш, должóн вернуться настоящий и дать православному народу облегченье и возврат к прежним обычаям. Да, видать, удавили его давно. Так и не появился.
И про самозванцев я не помню. Хотя мои исторические сведения совсем не показатель.
— Только вслух такое не вздумай при чужих, — погрозил он увесистым кулаком. — Знаю я, ты с беспоповцами вязался, то правильно, да не в России. Живо кликнут «слово и дело», да на дыбу пойдешь.
— Э…
— Правит-то у нас кто? — почти ласково объяснил мне, недоумку.
— Петр Лексеич, внук того.
— То-то и оно, родич. Ежели деда подменили, он кто?
Железная логика, подумал с уважением. Узурпатор и тиран.
— Вот и помалкивай.
Прямо разбежался в ближайшем трактире пересказывать. Я же пошутить хотел, но оказывается, юмора могут и не понять. Действительно, род от кого идет? Если с ним все подозрительно, какое право у его детей на трон?
— Хотя у них вся семья. — Возчик опять харкнул на землю. — До венца прижитые дочери. Не зря малого сына бог прибрал. За грехи его тяжкие.
А у Петра Первого и второй сын имелся? Очередные новости. Ну не суть. Все равно в могиле. Дальше Екатерина Великая, убившая мужа при помощи фаворитов Орловых и Потемкина сразу после Екатерины Первой, жены его. Потому и Вторая. Тут все правильно и логично. Надо обдумать, как бы нынешнему подсказать об этих подозрениях. Глядишь, и наградит.
— Календарь сменил на католический, — продолжал бормотать он, уже не обращаясь ко мне, а сам себе под нос. — Не от Сотворения мира, как у православных, а от Рождества Христова, да год с первого января, как не у людей. Вовремя Бог милосердный взял его душу и низвергнул в геену огненную за все свершенное, а то бы и про святой крест об осьми концах повелел забыти. Даже никониане, надругавшиеся над истинной верой, чтут правильный.
Это уже меня особо не трогало. Тем более что и обращаться напрямую перестал. Все бурчит недовольный и бурчит. О чем, бишь, я раздумывал, пока он меня не окликнул? О великой учености моего… даже не нахожу, как назвать… его же фактически не было, и тот Ломоносов — не я, и никогда им не стану. И знания у меня из будущего, которое еще не случилось. Фу. Сам себя запутал этими глупостями. Будем считать, его и не было. Ученого. И будущего тоже. А вот что конкретно могу дать российской науке я?
Ха! Да очень много, если слегка дать себе труд поразмыслить. Конечно, знания эти по большей части теоретические. И тем не менее прямо с ходу: закон сохранения материи, и тоже касательно веществ при химических реакциях. Таблицу Менделеева целиком не нарисую, однако общие принципы сформулировать без проблем. Тьфу, ничего не выйдет. Элементы выстроены в зависимости от количества протонов и электронов, а атомов никто в глаза не видел. Выйдет у меня бессмысленное умствование, и в лучшем случае посмеются.
Практическое нужно. География, картография. Одно знание, что Америка с Сибирью не соединяются, и про Аляску — дорогого стоят. Наличие золота там и в Калифорнии даже без точной привязки очень интересно. Если оформить на основании рельефа и слухов от промысловиков, ходивших еще при Иване Грозном, можно заставить поверить. По-любому со временем золотые пески обнаружатся, и слава гарантирована.
Да мало ли! Та же гигиена у врачей и теория микробов — вещи, действительно стóящие и полезные для сохранения жизней. Особенно моей. Подпускать кого-либо с рецептом кровопускания при малейшем недомогании как-то не улыбается.
Шприц? Хм… А почему нет? Каучук уже имеется, хотя достать его будет непросто. Вулканизация — это замечательное слово, но конкретный процесс мне неведом. И не нужно. Есть вариант проще. Сделать цилиндр, внутрь нечто вроде поршня, обернутого кожей для герметичности. Иглу опять же придется создавать ювелиру. А в целом вещь элементарная. Любое лекарство, введенное напрямую, окажет лучшее действие.
Опиум? Кто сказал — наркотик? Обезболивающее. Должны же быть купцы из Азии в России. Уж как бодяжить такие вещи, мне достаточно хорошо известно. Хе-хе. А ведь в девятнадцатом веке опиумные настойки были в свободной продаже. И кокаин тоже. Никаких претензий от уголовного кодекса. Почему до меня не догадались поставить на поток? Должна быть причина, и веская. Хорошо. Пока в сторону. Еще…
Физика, геометрия, химия. То, что для меня школьные задания, здесь — высокий уровень. Теория атомарного строения, клетки, электричество. Уж построить аккумулятор дело не особо затруднительное. Кислоту я сварганю. На практических занятиях по химии мы ее делали. Конечно, там имелись чистые материалы, здесь придется добывать и фильтровать, но на то и наука.
Принцип и метод известны — остальное займет время, и потребуется терпение. Начать с элементарного — соленая вода, цинк и медь. Где взять цинк? Вряд ли так уж распространен. А! Если нельзя приобрести, можно даже проще — стандартный свинцово-кислотный. Стану убивать морально электричеством местных авторитетов.
Положительно я быстро переплюну любого здешнего профессора. От перспективы буквально захватывало дух.

Глава 10
ЖАЖДУЩИЙ ЗНАНИЙ

— Чего застыл?
— Не мешай, — поддержал его еще один, небрежно пихая в спину.
Я послушно убрался с дороги. Обоз прибыл на место, разгружается. Все довольны. Оказывается, мало того что малолетний царь перебрался в Москву, а за ним и куча всякого разного народу, включая иностранных послов, так еще и свадьбу пообещал. Аккурат вскорости, через пару недель, девятнадцатого января.
По этому поводу уже начали съезжаться гости. Родовитые и чиновничьи люди слетались на праздничное мероприятие толпами. Цены, естественно, моментально подскочили. Наш рыбный товар из обоза пришелся очень к месту. Больше обычного в эту пору выручат поморы. Им стало не до меня и моих проблем. Довезли? Свободен! Большой уже отрок, другие к этим годам и женаты бывают.
Не стал раздражать мельтешением, собрал манатки и двинулся на поиски Федора Пятухина. Адрес мне известен, а там уж несложно и спросить. Не настолько я гордый, хотя не очень представляю, каково это, когда к тебе заваливается очень дальний родственник на предмет пожить. Мало того что уже в трусах не походишь и лишний раз не пукнешь — так в первый раз его видишь. Остается надеяться, что здешние еще не оскотинились, проживая в городе, и вежество помнят.
С другой стороны, оно мне надо выслушивать обстоятельные вопросы о здоровье абсолютно незнакомых знакомых? Брякну еще чего невпопад. А отговориться никак не выйдет. Я в той деревне просто обязан каждую собаку знать. После монолога возчика об императоре очень не хочется нарваться на повторное удивление. Есть вещи, про которые не отбрешешься, коли всерьез копать примутся. Короче, где наша не пропадала, пойду напрямик к Постникову Тарасу Петровичу.
Регулярно попадающиеся по дороге неизвестно кем, но понятно для чего (Новый год — свадьба, сплошные праздники) поставленные арки не особо скрывали основного. Москва в принципе та же самая огромная деревня. Деревянные дома, заборы, огороды. Почему-то очень много народу в самых разных мундирах. Наверное, еще и войска пригнали на свадьбу. Охранять и бдить. Жаль, я не различаю обычных от гвардейских. На вид одинаково попугайские расцветки. Хотя тут я в курсе о причине. Так легче различать полководцам на поле своих от чужих.
Дорога немощеная, что совсем не удивляет. Частокол недостроенный: как обозники раньше сообщили, не для сбережения чего или кого, а чтобы товар контрабандный не таскали, особенно водку. Это народ не прочь употребить в обход официальных дилеров, или как они тут правильно зовутся. Ничего не изменилось. Я этого дела не застал, но говорят, в девяностые куча людей травилась всякой паленкой. И все равно шли и покупали чуть не в подворотне. Дешево.
Кривые улочки могли кого угодно запутать, но я ориентировался на церковные купола и не стеснялся лишний раз спрашивать. Как и прежние москвичи, люди в основном норовили либо послать далеко, либо обругать деревенщину. Честное слово, я не особо отличался по одежде, разве мешок за спиной, но каждый в ответ на вежливый вопрос норовил сообщить, что Москва не резиновая. Правда, слова они, конечно, употребляли иные, но с данным отчетливым смыслом.
Все по-прежнему. Я даже не осуждаю местных. Вечная история, приехавшие сбивают цену на труд и поднимают на продовольствие и съемные квартиры. Те же дворяне, собравшиеся на праздник по поводу свадьбы, красуясь друг перед другом, взвинтят еще выше. Кто-то, безусловно, заработает дополнительно, но далеко не любой. Сейчас продавцам хорошо и приятно. Покупателям — прямо наоборот.
И одновременно нашлись отнесшиеся доброжелательно. Заодно одарили советом вместо рубля. Оказывается, не говорят москвичи «Славяно-греко-латинская академия». Поскольку находится она в Заиконоспасском монастыре, называли просто «Спасскими школами», а ее учеников — «спасскими школьниками». Не мог Каргопольский нормально заранее объяснить? Не пришлось бы позориться и выслушивать насмешливое хмыканье. Или он как раз говорил, да предыдущему Михайле?
Не наблюдал никаких различий со знакомым, за одним исключением. Воняло. И совсем неслабо. То есть через города мы проезжали, и чем они пахнут, я уже представление имел. Где много народу, там и на улицах всегда больше дерьма. От лошадиного до отходов человеческих.
С уборкой в моей новой (старой) России обстояло даже хуже, чем в будущем. По улицам буквально текли ручьи, а в некоторых местах приходилось прыгать по камням. Ступать в эти замечательные лужи — большое спасибо. Недолго и с головой ухнуть. Видел я раз, как лошадь чуть не утопла.
Между прочим, зима в самом разгаре, и основная часть валяющегося на улицах смерзлась, лишив меня непередаваемых ароматов. О чем я, правда, нисколько не жалею. Но что же будет в теплое время? По дороге, уже не так далеко от славного города Москвы, на почтовой станции, я сподобился видеть огромный сугроб с ямой сверху. Типа общественный туалет. С большой задержкой дошло — это он и был. Только снег засыпал до самого верха.
Люди не стали утруждаться и расчищать проход к двери. Разобрали крышу и принялись справлять нужду сверху. Так оно все замерзло и стояло немаленьких размеров бугром. Какое счастье, что с оттепелью я не стану там проходить в обратную сторону. Как бы ни повернулось — ни за что. Никакой отсутствующий в принципе противогаз не спасет от химической атаки. К этому моменту я уже достаточно знал, чтобы сообразить: наличие у нас на подворье деревянной конструкции — признак неимоверной зажиточности. Многие прекрасно обходятся без этого.
Вот вам и замечательная экология. Геноизмененные продукты отсутствуют, пища естественная и без нитратов. А в приложение подобные мелкие радости. Кроме всего прочего, недолго до эпидемических болезней. Канализация в городах отсутствует в принципе. Уж холера и дизентерия здешним обеспечена с гарантией. Наверняка же в реку течет, а потом оттуда и пьют.
Сначала я слегка промахнулся и вышел к Спасскому мосту, соединяющему Кремль с Китай-городом. В очередной раз удивился. Хорошо знакомые стены и башни оказались белого цвета. Но это в конце концов мелочи. Побелили. Вряд ли это говорит о моем незнании истории. А вот часов я найти на хорошо знакомой всему миру Спасской башне не ожидал. А они присутствовали. Совсем не такие, но не менее огромные и с буквами вместо цифр. В очередной раз приходилось пересматривать уже сложившуюся убогую картинку окружающей действительности. Боюсь, не в последний.
Опять спросил в лавке дорогу, сделав стойку на книжную. Ценами даже интересоваться не стал, глянул издали. Не про мой карман нынче дорогие покупки, и нечего шиковать, пока не выясню окончательно — где жить и на что существовать. Оказывается, совсем рядом, буквально рукой подать, от моста высилось не слишком приветливое каменное здание с нависающей над ним церковью и колокольней.
Вообще этого добра — религиозных учреждений — на каждом углу. Ходишь и крестишься, поворачиваешься — крестишься на очередной купол. Скоро рука отвалится. И в большинстве, в отличие от домов, — из кирпича. Ну мне так показалось, есть шанс ошибиться. А то у одного богатого дома потрогал стенку, а она из дерева и под мрамор раскрашена. И здорово так, с первого взгляда не отличишь. Дурят нашего брата, простого мужика, во все столетия.
И в толпе лучше рта не разевать. Здесь, у моста, и дальше, ближе к площади, оживленно торговала из времянок, с прилавков и прямо на ходу многочисленная братия жуликов. Торговцы все такие, и неизвестно, что в пирожки засунули, если они настолько дешевы. Как бы не кошатину или требуху. Тут, видимо, обретался и Меншиков, замечательно в детстве обучившийся обворовывать ближнего, дальнего и государство.
Лучше повременить с желудочными экспериментами вопреки зазывным воплям, призывающим попробовать все на свете. Начиная со студня и горячих оладий, заканчивая дешевой брагой и лежалой рыбой на закуску. Картошки тем не менее, хоть сырой, хоть вареной, не приметил. Что они тут, про Америку не слышали? Не может быть!
В распахнутых во всю ширь воротах едва успел поймать за ухо пацаненка.
— Где найти Тараса Постникова? — ласково спрашиваю.
— Да вот он, — тычет рукой в идущего через двор сутулого человека.
Опять какие-то несообразности. Преподаватели обязаны быть монахами, а этот в гражданском.
— А чего не на занятиях?
— День отдохновения седни, — шмыгнув носом, порадовал меня малолетка.
— Чего?
— Таво, — передразнил по-мАсковски и с непередаваемым чувством превосходства в тоне.
Я молча сжал пальцы на ухе, выкручивая.
— Выходной дали в связи с грядущей свадьбой императора, — зачастил он, приседая от боли. — Только правильно просить надо. Reveredissime Domine Rector! Recreationem rogamus!
И морда при этом хитрая до безобразия. Подколол деревню. Откуда ей латынь знать.
— И почтеннейший ректор отпускает такого cacatora на просьбу?
— Ну да, — слегка поувяв от моего неожиданного ума, подтвердил.
— Ладно, ступай, — отпускаю, получив очередную удивительную информацию. Обалдеть. Не хотите учиться — гуляйте.
— А что такое «cacator»? — отодвинувшись подальше, спрашивает с любопытством.
— «Засранец» на латыни, — отвечаю. — Или думаешь, у них все слова приличные были? Люди не хужее нашенских любили ругаться.
— А скажи — какие! — Глазенки аж горят.
Понятное дело, кто же ученикам такое дает. А им всегда интересно. Как мне в свое время.
— Подрасти сначала.
Повернулся и заспешил к зданию, опасаясь упустить своего человека.
— Тарас Петрович! — окликнул уже на пороге здания.
— Да? — обернувшись и прищурившись, он внимательно посмотрел на с топотом приближающегося увальня.
Кстати говоря, поменьше надо при плохом свете читать. Зрение посадить недолго, а глаза у меня не казенные, и с оптометристами здесь наверняка не очень. Совершенно не в курсе, когда очки изобрели. Нерон смотрел через увеличительное стекло. По некоторым данным, даже шлифованный изумруд. На такую роскошь у меня средств еще долго недостанет.
— У меня письмо к вам от Ивана Каргопольского, — говорю и извлекаю заранее заготовленное послание из-за пазухи.
— И как он там? — интересуется скорее для проформы, изучая написанное. Затем слегка поморщился. — Учеба начинается с первого сентября и продолжается вплоть до пятнадцатого июля. А день сегодня на дворе какой?
— Не мог я раньше, — говорю со всей возможной искренностью. Оно ведь так и есть. Я не мог. — Жажду получить знания, коих в нашем городе не добыть при всем старании, и послужить пользой Отечеству.
— И Иван многому научил?
Скепсис так и сочился из него. Сам, похоже, не шибко великую карьеру совершил, но сидит в Москве и собрата не особо уважает.
— Не токмо он, — говорю смиренно, — а у многих брал и с великим прилежанием впитывал.
И дальше почесал на латыни Вергилия. Энеиду мы чуть не наизусть учили. Фактически я столько раз слышал, что мало напутаю. Проще всего, безусловно, с Цезаря с его записками о Галльской войне начать, однако по ним учат начинающих. Очень просто писал, без этих самых «царственный этот народ, гордый победою». А сейчас как раз завитушки и важны, чтобы произвести впечатление.
— Вергилий, — прерывая на разбеге, удивился он.
— Публий Вергилий Марон, — охотно соглашаюсь, — наиболее известный поэт августовского века. Римское мужское имя состояло как минимум из двух частей: личного имени (praenomen) и родового имени (nomen); кроме того, могло быть индивидуальное прозвище или наименование ветви рода (cognomen). Обычно употребляли при общении два имени. Более чем достаточно для того, чтобы понять, о ком вы говорите. Назвать кого-либо Публий Вергилий — примерно то же, что и Роберт Грант, или мистер Грант. А Публий Вергилий Марон — примерно то же самое, что сказать: мистер Роберт Джеймс Грант, эсквайр.
— Занятно, — протянул он. — Неужели Иван рассказывал?
Здесь я вступал на топкую почву вранья и вместо ответа просто улыбнулся. Как хочешь, так и понимай. Неужели у них это неизвестно? Тяжко плавать в элементарных вещах. Может, не стоило сильно умным казаться? Ага, и сидеть шесть лет за партой в моем возрасте, начиная с азов. При условии, что на дверь сразу не покажут.
— Еще могу на английском, французском и немецком говорить. Пишу не очень, — сознаюсь. На самом деле у них могла грамматика измениться, и серьезно. Лучше сразу признать недостаточную подготовку, чем попасться задним числом.
— Ну-ну, — покачал головой.
— Арифметику знаю через труды Леонтия Магницкого и грамматику прошел.
Это опять же чистая правда. Всю дорогу при малейшей возможности штудировал сии ученые труды. Не вылезая из телеги и отвлекаясь разве на перекус и ночь. Надо же представлять уровень. Чем дальше, меньше я замечал здешний стиль и выражения в задачах: «Некий человек продаде коня за 156 рублей, раскаявся же купец нача отдавати продавцу глаголя: яко несть мне лепо взята с сицеваго (такового) коня недостойного таковыя высокия цены». Похоже, прав с самого начала, и наречие само въедается в мозг.
Оно и к лучшему. Обдумывать каждое слово и постоянно опасаться ляпнуть неизвестное окружающим или вызывающее удивление — достаточно сложно. А сейчас я невольно подстраивался под людей и никаких неудобств не испытывал. Все ясно, и отсутствуют затруднения. «И ведательно есть: колики-им купец проторговался?»
Вот здесь могла быть засада. Как бы попутно нечто не испарилось из памяти, замещаемое новым. Как только появится время, необходимо продолжить записывать все подряд про будущее. А пока делу время — Магницкий, не в пример стихотворцам, оказался зело полезным. Куча важных в быту и практических сведений. Способы определения высоты стен, глубины колодцев, расчет зубчатых колес, так чтобы числу оборотов одного соответствовало число оборотов другого, и многое другое.
Целый раздел относился к морским премудростям. Я вновь за рыбой пока не собирался и углубляться не стал. Необходимость и умение счисления положения меридиана, широты местонахождения точек восхода и захода, вычисления наивысшей высоты прилива оценил. Как и прилагавшиеся таблицы, содержащие важнейшие данные о навигации. Очень полезное дело совершил автор.
— Вирши ишо сочиняю, — показывая смущение и чуть не шаркая ножкой, кидаю дополнительный шар.
— И?
— Токмо на простонародном языке. Эти… куриозные стихи, в форме чаши или креста, аль специально мутные, со множеством взаимно противоречащих смыслов, душе обычного человека не волнительны.
— А нужна ли известность средь не понимающих литературу?
— А поэзия вагантов? — возражаю. И с ходу, не давая опомниться, на немецком: «В чужедальней стороне, на чужой планете, предстоит учиться мне в университете…»
Кто-то думает, что это русская песня? Два раза! Перевод. «Прощание со Швабией» называется. Прямо в тексте присутствует: «Прости-прощай, разлюбезный швабский край!» В русском изложении это место отсутствует. И не оно одно.
Уж вагантов в интернате мне в голову много напихали, исключая похабные стишата. Их я уже сам находил. Правда, использовать, выдавая за собственные, не выйдет. Иностранцы признают: слишком известные вещи. Зато в качестве примера моей образованности сойдет.
— Стих любому до сердца дойти должон, иначе бессмысленное баловство и ненужность.
— Ну исполни, — разрешает. — Свое.
Я выдал в очередной раз «Стрекозу и Муравья». Реакции не последовало. О чем это говорит? Заходим с другого направления.
— А вот еще:
«Была та смутная пора, — продекламировал. — Когда Россия молодая, В бореньях силы напрягая, Мужала с гением Петра», — и вплоть до ужасного замысла Мазепы без остановки.
— А дальше? — возжаждал Тарас Петрович, поливая медом слегка приунывшую с первого облома душу.
— Не придумалось ишо, — грустно отказываюсь.
Подействовало. Все же не зря я Пушкина уважаю. Классно писал. Только надо нечто и про запас иметь. Моя внутренняя библиотека зияет окончанием, и не фиг разбрасываться сокровищами за просто так. Все хорошо в меру.
— В процессе.
Он странно всхлипнул, похоже, в очередной раз употребил неподходящее для мужика слово, и ударил с неожиданной стороны:
— Так зачем тебе учиться?
Очень хороший вопрос. А еще правильней — чему именно? Я же не могу сказать «чтобы получить диплом и легализацию».
— Нешто нечему? — делая удивленные глаза, спрашиваю. — Я многого не знаю, а здесь люди ученые, и, — хитро улыбнулся, — вифлиотека должна иметься. Читать со вниманием — и польза грянет агромадная. Галилея, Вобана и Декарта мечтаю в руках держать и, не упуская ни словечка, изучить.
Имена я назвал из тех, что уверен — уже жили. С Галилеем все ясно, Вобан писал о военном деле и фортификациях, сиречь оборонительные сооружения и крепости. А Декарт — философ. Конкретно он меня меньше всего интересовал, я в этих высокодуховных материях ни в зуб ногой, просто фамилия на слуху.
— Пойдем, — сказал он после паузы. — И ректор спросит — отвечай: поповский сын.
— А? — Это натурально неожиданность. А в чем смысл?
Видимо, он понял, что требуется пояснение, хотя вслух и не попытался удивляться.
— Указом от седьмого июня двадцать восьмого года сказано следующее: «Обретающихся в московской Славяно-греко-латинской академии помещиков, людей и крестьянских детей, также непонятных и злонравных, от помянутой школы отрешить и впредь таковых не принимать».
Пашпорт при подобном раскладе лучше не демонстрировать. Недолго и кнутом словить.
— Ректор академии Герман Копцевич бил тревогу и просил Синод отменить ограничительные правила, так как «число учеников во всей академии зело умалилося и учения распространение пресекается». Ему отказали.
— А как же…
— Вот и помалкивай, — резко сказал он. — Попы и дьяконы не любят отдавать сыновей в школы. Для рукоположения достаточно славянской грамоты. Здесь на многое глаза закрывают. Главное — не болтай лишнего. Ты же вроде парень разумный.
— Да, Тарас Петрович, — говорю с благодарностью.
Похоже, он человек неплохой. Я бы тут же прокололся на происхождении и вылетел пробкой на улицу. А так имею хороший шанс на вживание.
В коридоре было темно. Маленькие квадратные окна врезаны в очень толстые стены. Света они почти не пропускали, будучи ко всему изрядно грязными. Стены в подозрительных пятнах. Пол посыпан песком, неприятно скрипящим под ногами и прячущим в себе мусор. После короткого мозгового штурма я, кажется, нашел верный ответ. Это так спасаются от грязи, приносимой с улицы на ногах. Снег тает и образует лужи. А здесь он впитывается. Странный способ. Неужели не проще веником и порожком почистить обувь?
С обслуживающим персоналом здесь швах. Уборкой не занимаются. Интересно, как насчет кормежки и койки? Дортуар, сиречь общежитие для учеников, постигающих науки, нормальное дело в Средневековье. Или сейчас уже новое время? Пошто я не учил нормально историю?!

Глава 11
СМЕРТЬ ИМПЕРАТОРА

— Куда ты смотришь? — почти проурчал счастливый Порфирий.
На второй неделе учебы он вызывал у меня ощущение ласкового садиста. Нет, не приказывал пороть школьников. Точнее, иногда все же розги применялись, но в малом количестве, и дубленые шкуры учеников переносили экзекуцию достаточно легко. В отличие от меня. Мне очень не хотелось испытывать на себе их воспитательное воздействие, да рано или поздно непременно случится. Провинность наказывали непременно, и редко когда иным способом.
— Ы, — со слезой в голосе ответил Иванов.
— Может, нехорошо себя чувствуешь?
— Да! — радостно хватаясь за протянутую соломинку, вскричал великовозрастный ученик.
…Ректор академии Герман Копцевич, экзаменуя, мучил меня добрых три часа. Если дроби и проценты для меня проблемы не составляли, то грамотность за столь никчемный срок с моего появления в этом мире не могла сильно улучшиться при всем желании. Я старался, очень старался, однако малое время с дорогой не слишком располагали к учебе. Еще и Магницкий со стихами, коих я считал не менее, а быть может, и более важными.
Отец Герман гонял меня по географии, арифметике и катехизису. Насчет последнего, как и знанию молитв, большое спасибо подсознанию. Ответы выскакивали автоматически, не затрудняя ни в малейшей степени. Я уже перестал различать — где мои, а где прежнего Михайлы знания. Это было удобно и несколько страшно. Хорошо рассуждать про модернизацию мозгов, имея в виду кого другого.
На практике, когда я обнаруживаю в уме два ответа по одному поводу и парочку способов решения математической задачи, очень отличающиеся по исполнению и методике (даже запись разная), в голове начинают бродить неприятные мысли. Хотя, обнародовав кое-что на экзамене, я вызвал нешуточный интерес к своим талантам у ректора. Такому явно никто не мог научить. Типа сильно башковитый, самоучкой дошел. Как и до трех решений теоремы Пифагора, с присказкой насчет Пифагоровых штанов. Наш преподаватель как-то показал десятка два. В очередной раз осталось процентов десять…
— Голова болит? — продолжает пытать Порфирий.
— Да!
— Спишь, наверное, много.
Класс взрывается радостным смехом остальных учеников. Всегда приятно, когда не над тобой измываются, а чем больше времени уйдет на предыдущего, тем меньше останется на прочих.
— Ты уж постарайся, любезный. Ты же пробовал учить вчера?
— Да…
— Что «да»?
— Пробовал.
— И о чем там было?
— Не знаю!
— Учил, учил — и «не знаю», — широко разводя руками под радостное ржание присутствующих и играя на публику, удивился Крайский.
По результатам собеседования было принято воистину соломоново решение: зачислить отрока Михаила Ломоносова сразу в средний класс, но с обязательством подтянуть грамматику и чистописание. Ну вот как объяснить, что пером писать в высшей степени неудобно, затачивать правильно тоже надо уметь, оттого и клякса? И так мне фактически сильное облегчение сотворили. Могли бы заставить курс с самого низу проходить. Это по минимуму восемь лет. Некоторые сидели и десять-пятнадцать, не способные закончить.
В четырех низших классах учили латыни, славянскому языку, нотному пению, преподавались начатки географии, истории и математики. В двух средних мы обязаны свободно говорить на латинском языке. А в них изучались приемы стихосложения и красноречия. То есть учили риторике, что для меня немаловажно.
Красиво и правильно объясняться всегда полезно. Ко всему при Петре Первом в русской церкви после многовекового перерыва стали читать публичные проповеди. Вряд ли за это попы императора сильно полюбили. Не каждый имеет дар и голос. Справедливости ради, священники и раньше частенько произносили речи на торжественных государственных церемониях.
Поэтому неудивительно, что в академии такое внимание уделялось преподаванию риторики, заостряя на ее подробном изучении. Однако курс Крайского полагал основным красноречие не церковное, а светское. Именно то, что надо. Потратить год-полтора и выйти наружу не припершимся с Севера вахлаком, а выпускником достаточно престижного по российским понятиям учебного заведения.
Два старших уровня я не собирался отсиживаться за партой. В них, наряду с Аристотелевой логикой и философией, слушатели получали скудные и старомодные сведения по психологии и естественным наукам, рассматриваемым попутно с физикой.
Зачем мне древний грек, морочащий людям головы много столетий? Я так и не понял, каким образом он умудрился насчитать у мухи восемь ног. И все дружно повторяли, будто рядом нет ни одной и нельзя поймать и перепроверить. Типа джентльмену верят на слово. Представляю, что у них там за физика. Короче, мне и без того хватает чем заниматься. Уходить надо раньше.
По окончании старших классов выходили из академии со свидетельствами ученых богословов и становились священниками, учителями в светских учебных заведениях или государственными служащими. В попы я не рвался абсолютно. Ехать, скажем, в родной Архангельск после многих лет, и неизвестно, будет ли там приход, — это даже для нормального Ломоносова понижение в статусе. А мне — хуже некуда.
Из здешних питомцев редко кто доходил до богословия или философии вкупе с метафизикой. Все искали место заранее, и многие находили. Бывшие спасские школьники имелись во многих аптеках, Монетном дворе и неоднократно пристраивались переводчиками в московских канцеляриях. Везде, где требовалась речь давно вымерших римлян. И вернуть их не удавалось никакими средствами. Весьма искусно укрывались от начальства духовного при прямом содействии светского. Им образованные, даже с таким уровнем, приходились ко двору.
— Что же ты молчишь? — продолжает измываться над несчастным Порфирий.
— Я не знаю, — бормочет вконец затюканный Иванов.
И ведь не дурак по жизни, даже за несколько дней знакомства видно. Точные науки грызет запросто. Один раз объяснишь — и хватает на лету. Не всякий разберется в таком: «Квадрат синуса данного вычти из квадрата радиуса или семидиаметра, и оставшаго радикс будет синус комплемент квадрат синуса данного вычти из квадрата радиуса или семидиаметра, и оставшаго радикс будет синус комплемент».
Поскольку я умею гораздо доходчивее преподавателей излагать математические формулы и примеры, он меня полюбил и всячески помогает, показывая, что и как. Немалое дело в наших условиях. Никакого общежития при ближайшем рассмотрении не оказалось. Здесь имелось место лишь в небольшом флигеле для преподавателей и ректора. Посему пришлось все же смириться и попроситься к землякам на ночевку. Точнее, на проживание. К счастью, они давно уехали из родных мест и не помнили толком ни меня, ни других. Денег за постой не требовали, но я все же старался по возможности помогать. Те же дрова наколоть невеликий труд, а людям приятно и легче.
Выдавали на все необходимое в качестве стипендии целых три копейки в день. На самом деле не так уж и мало. Многие судейские крючки или подьячие получали не выше. Только, в отличие от учеников академии, они имели где жить, огороды, хозяйства и возможность брать на лапу. А в Москве на такое жалованье, даже не платя за ночлег, приходилось существовать впроголодь. Москва во все времена дороже провинции. Только раньше это называлось «за МКАДом», а сейчас — голопузой Рязанью.
— Смотри прямо на меня.
Павел Федорыч Иванов только тяжело вздыхает и упорно не поворачивает тяжкую голову. Он уже действительно должен именоваться по отчеству. Я не ребенок, но ему и вовсе двадцать с лишним исполнилось. Не первый год здесь мучается. Сам по себе мужчина красивый, с лицом симпатичным, по натуре добрый и деликатный. Языки ему не даются.
Хотелось бы помочь из обычного сочувствия, но как это сделать? Вмешиваться сейчас опасно. Я появился недавно, могу дать в лоб запросто, однако же стоит такому учителю взять курс на травлю — и неприятности обеспечены. Пацанам только дай повод. До поры до времени желательно оставаться незаметным.
— Не выходит учиться.
— Отчего же, друг мой?
— Способностей нет.
Теперь самое время отправить его на стандартную порку и перейти к следующему. Наверное, на это Павел и надеялся. И очень зря. Наш Порфирий тот еще перец. Он лично написал собственный курс риторики и очень расстраивался, когда ученики тупо лупали зенками. Обожал, когда конспектируют его высказывания и лекции, да еще проверял, чтобы там именно его изречения присутствовали. Я это уловил достаточно скоро: не первый на моем веку больной нарциссизмом.
— И сколько ты учишься в сем заведении? — продолжал он занудствовать.
— Одиннадцатый год, — выдавливает из себя Иванов.
Ко всему еще случаем узнал любопытную историю. Крайский семнадцать лет проучился в академии (что не свидетельствовало о блестящих способностях даже на фоне Павла), а потом несколько лет, до пострижения, преподавал в младших классах. Это, оказывается, важнейшее правило. Хочешь стать учителем в старших классах (другой уровень и жалованье) — прими постриг. В монахи он подался буквально перед моим приездом и, похоже, стремился запугать своих учеников с самого начала. А то кое-кто может и не забыть прошлого равенства и далеко не выдающихся успехов.
Я в интернате привык к иным отношениям. У нас позволялось задавать вопросы, требовать объяснений, регулярно устраивались дискуссии на самые разные темы. Конечно, мы замечательно знали, где граница, которую не стоит переступать, и чего в конечном счете от нас пытаются добиться. Некоторые старались работать в этом направлении, добиваясь лучших отметок и благосклонного отношения. Другие — напротив, высказывали личное мнение. И не всегда их обрывали. Все же определенный люфт в спорах имелся. Не то здесь. Зубрить, долбить и повторять, не творя ни шага в сторону.
Положительно здешняя методика преподавания ничего не добавляет к уму. Исключительно отвращает от образования. Учебников не существует — это я с трудом могу понять, хотя за столько лет существования академии просто обязаны были напечатать. В конце концов тем же ученикам продавать — польза для бюджета. И не несет каждый новый учитель отсебятину.
Порфирий, к примеру, для тренировки памяти рекомендует особую диету. Он неясно из каких соображений вычеркнул из питания молоко, сыр, соленое мясо. То есть фактически чуть не один хлеб с овощами остался. Хорошо хоть не может проконтролировать, как кто питается. А ведь есть и поверившие в данную чушь.
Бум — сказал большой колокол в Кремле. Бум-бум — поддержали его другие. Через несколько минут гудело по всей Москве. Это не веселый праздничный перезвон, понимаю, глядя, как дружно крестится вся присутствующая братия.
Выходит, вместо свадьбы состоятся похороны. Российский самодержец Петр II Алексеевич скончался аккурат перед собственной женитьбой. И хуже всего — он собирался венчаться с Екатериной Долгорукой. Первоначально вообще намеревался окрутиться с дочерью Меншикова Марией. Там не сладилось — теперь и здесь неудача. Ничего не понимаю. Откуда же взялась Екатерина Великая? Я сначала был уверен в ее немецком происхождении, потом, услышав о Долгорукой, списал на очередную ошибку. А теперь и вовсе императрицы не будет?
Стоп, стоп! Так, может, ее теперь Долгорукие посадят на трон? Вот и станет со временем Великой. Ей сколько сейчас, лет семнадцать? Впереди масса времени. И все Орловы с Потемкиными как раз к месту. Одинокая баба имеет право на развлечения. Только почему я был уверен, что она мужа… того? А вдруг не от болезни, как говорят, а придавила?
Почему нет, хорошая версия. Кто же народу такое скажет. А задним числом всплыло. Или просто выдумали. Вон Изабелла якобы Эдуарда прикончила железкой через зад. Не сама, понятно, ее фаворит. И никаких следов. А все в курсе. И не выяснить за давностью лет — вранье или правда. Вдруг сам окочурился. В самой замечательной тюрьме условия не самые приятные, а Средневековье…
— Сидеть тихо! — потребовал Порфирий, выскакивая за дверь. — Скоро возвернусь!
Ученики, оставшись без надсмотрщика, дружно загудели. В чем каждый замечательно понимает в любом столетии — так это в искусстве, войне и политике. А здесь последняя точно присутствует, и в интересующем всех аспекте. Кому сидеть на троне, как выяснилось моментально из разговоров, вызывало нешуточную свару.
— Виват Елизавета! — провозглашали одни.
— Сын Анны имеет больше прав, — возмущались вторые.
Это в смысле правление через голову передается очередному внуку. Шум становится все громче, толпа возбужденнее, аргументы переходят на личности. Уже готовы морды друг другу чистить за свою кандидатуру.
— Павел, — спрашиваю сидящего рядом Иванова со счастливой рожей. Для него, похоже, на сегодня мука закончилась. Даже розги не последовали. — О чем это они? Объясни деревенскому мужику.
И я удостоился краткой, крайне запутанной лекции. Дети помершие, дети живые, незаконные дети и выданные замуж. Ко всему еще не меньше трех Анн, двух Наталий и разные родители. Кто кому кем приходится, я в более спокойной обстановке потом нарисую. Сейчас важнее другое.
Существовал «Устав о наследии» Петра Великого, одновременно завещание Екатерины, и они входили между собой в противоречие. Есть мужская линия наследования, но если никого из потомков мужеска пола больше не имеется, то за ним вроде как следуют цесаревны со своими потомками. Дочь Петра Елизавета напрашивалась на корону по всем показателям. Но не все так просто. У Петра Великого, оказывается, имелся брат-соправитель!
Ну натуральный бред. Я уже ничему не удивляюсь. Я много чего не в курсе и честно признаю, но такое уже переходит все границы. Софья — была. А Иван — чушь собачья. И что он слабоумный — это вообще пипец. Это очень странный мир. Нелогичный. Два царя на троне и чтобы не пихались? У римлян делили империю, было. Но не вместе же в столице сидели! Один — в Константинополе.
Так они еще все норовят круче запутать. У Ивана Алексеевича, оказывается, имелись собственные дети — Анна, Прасковья и Екатерина со своею дочерью Елизаветой-Екатериной-Христиной (вторая Елизавета, чтобы никто не различал и все путались) даже не упомянуты среди наследников. А ведь их положение должно быть равным Елизавете Первой, которая Петровна.
Короче, не мое дело. Больше я в эти несуразности и расхождения с воспоминаниями не упираюсь. Скажут Прасковья — пусть правит Прасковья. Не в моей компетенции не только обсуждать, но и влиять хоть как-то. Скорее всего, здесь некий параллельный мир. Что в принципе не отменяет ни Патруля Времени, ни моих любых действий.
Я все равно ничего испортить не сумею по незнанию обстановки. Отсюда прежний вывод — жить надо так, чтобы не стало мучительно больно за отсутствие попыток улучшить свое существование. Ну и попутно, если карта ляжет, страны.
Дверь распахнулась, и нас почтил своим присутствием лично ректор отец Герман. Как и все здешнее начальство, он священник, и обращаться положено соответствующим образом. За ним торчали наш великомудрый Порфирий и еще некто незнакомый из учителей старших классов.
— В ночь с восемнадцатого на девятнадцатое января сего семьсот тридцатого года, — произнес ректор, дождавшись, пока ученики попрыгали на манер обезьян на свои места, — в Лефортовском дворце скончался от оспы его императорское величество Петр Алексеевич.
Сначала говорили: простудился, стоя на литургии у «иордани» на Москве-реке, на ветру. Теперь откуда-то оспа взялась. Крутят что-то во дворце, не иначе. Ну, что дуба дал, мы и сами без особого труда догадались.
— В зело младых летах в вечное блаженство отошел.
Пауза.
— Занятий сегодня не будет, вы свободны.
Удивительно, но воплей «ура» по поводу внеочередной амнистии не последовало. Все же прониклись траурным моментом и радости не показывают. Или это из-за пристальных взоров святых отцов? Собираются тем не менее скоренько. Я тоже подхватился, но двинулся не наружу, а в библиотеку. Потому что есть у меня идейка, родившаяся от сообщения…
Устроился поудобнее, вздохнул и принялся портить бумагу, исправляя и добавляя после раздумий. Очень хотелось добиться четких, выверенных формулировок, не позволяющих прицепиться к отдельным тезисам.
— А ты что здесь делаешь? — удивился заглянувший с проверкой Тарас Петрович. — Пять часов в день для занятий мало? Али муза ненароком посетила?
Слегка расспросив соучеников, я достаточно легко получил подтверждение былым предположениям. Господин Постников вместе с Каргопольским обучался за границей и, видимо, там изрядно испортился. Все же семь лет за государственный счет в Париже. Не каждый подобным сумеет похвастаться и в наше время. Тьфу. В мое прошлое, которое реально будущее. Ну понятно.
Нет, он не стал пить, на манер товарища, просто упорно не желал принимать постриг, отчего дорога выше ему была намертво закрыта. Почему не уходил — не великая тайна. Встречаются изредка на свете такие удивительные люди, мечтающие нести разумное и доброе детям. Жалованье для них не главное. А в России не особо много учебных заведений. В Киеве еще имеется академия вроде нашей. Все.
Закрыв простолюдинам дорогу сюда, попутно принялись душить и образование. Дворяне не особо шли, детям священников латынь без надобности. Не удивительно, что документов не спрашивают, а верят на слово. Я не великий специалист, но за пару недель общения, даже не спрашивая, с уверенностью могу сказать: недорослей дворянских из сотни с немногим разновозрастных мальчишек хорошо коли треть наберется. А вернее, и того не будет. Я уверен в четверых. Остальные скорее косят под правильное поведение.
Дети посадских, мастеровых, даже крящен. Это, если кто не в курсе, вроде меня, крещеные татары. Православный татарин, на мой слух, звучит похлеще русского мусульманина. Но если вторые в мое время попадались, то про первых услышал только здесь. Велика и разнообразна страна Россия. Уж точно о них «бархатной» книге, или как она правильно называется, где дворянские роды фиксируются, ничего не известно.
Правда, я единственный из крестьян, насколько могу судить. Тем приятнее иногда поставить на место очередного зарвавшегося типчика со спесью в глазах. Любому без объяснений понятно — аристократы в наших кругах не водятся. Если уж дворянин, то из самых захудалых. Тем более что отныне я получил возможность вразумлять не одной хитростью, а еще и увесистым кулаком. И приятно, господибожемой, когда дорогу машинально уступают. Совсем иначе себя чувствуешь.
— Нет. Не стихи меня баламутят. Мысль посетила, — говорю по-французски, специально сделать приятное Тарас Петровичу. В тутошних стенах его знания изрядно заржавели, язык лягушатников в программу не входит. Да и мне не мешает лишний раз потренироваться в разговорной речи. — Как послужить Отчизне. Ажно душа всколыхнулась от вести печальной.
Первое дело все казалось, перехлестываю с подобными заходами. Как в очко двадцать два. Слегка, да перебор. Ничего, кушают мои выспренние речи за милую душу. То ли от мужика другого не ждут, то ли не улавливают сарказма.
— Как от болезни черной — оспы — избавиться, хочу людям поведать.
— Что? — изумился он, вырывая у меня листки.
Ага, зацепило. Очень он удачно подвернулся. Если я от своего имени пошлю статейку в «Санкт-Петербургские ведомости», то могут и в мусорную корзину сплавить. К примеру, заметка с завлекательным названием «Борьба воловья в Гишпании и Португалии, или О битве с волами», что в переводе означает бой быков, безусловно, интереснее всяких болезней.
А ежели с рекомендацией известного человека поступит к редактору — уже иной коленкор. Всего-то четыре страницы в четверть листа, не больше ста раз в год выходит, а стоимость четыре копейки — не по обычному человеку. И все же польза от нее для общества есть. Раздвигает горизонты сознания. При газете выходят особые «Исторические, генеалогические и географические примечания в Ведомостях», где печатались продолжавшиеся из номера в номер статьи и исторического, и литературного содержания.
Да много чего печатали с продолжением из номера в номер. Я удачно набрел на книжную лавку господина Куприянова на Спасском мосту, и там можно ознакомиться со многими номерами, даже не платя. Мне заметки показались достаточно серьезными и имеющими отношение к науке, а не к философскому камню. Статья о Сибири вполне годится как этнографический очерк. А обнаруженные кости мамонтов не приписываются неведомому подземному зверю Индрику, а убедительно доказывается связь со скелетом слона.
Некий В. Н. Татищев, собиравший сведения, подробно изучил эти ямы, где обнаруживались находки, и нашел, что они размыты надземными и подземными водами. Правда, он полагал, что «равная теплота на всей земле была», так что слоны «везде на нашей земле жить могли». Но это уже мелочь. Главное, про потоп Ноев не поминает. Значит, мозгой, а не старыми шаблонами пользуется.
Кстати, отложить про запас идею о ледниковом периоде. Подробности насчет ледников и их следов, а также камней оставленных. Хорошая статья может выйти. А Татищевым нужно поинтересоваться. Что за человек, и нельзя ли пристроиться под крылышко. Все же к науке имеет прямое отношение.
— Пойдем! — решительно приказал Тарас Петрович, складывая и пряча мои листки.
— Куда? — Я даже испугался этого порыва. Уж не нарушил ли какое религиозное табу невзначай.
— К доктору Бидлоо!

Глава 12
ИНОСТРАННЫЙ ДОКТОР

— Это Московский госпиталь? — невольно восхищаюсь размерами расположенного напротив Немецкой слободы у Яузы нового на вид каменного здания.
— Недавно построен, — буркнул Тарас Петрович без особой радости.
— А это чего? — вертя головой, спрашиваю по поводу явно хозяйственной пристройки. Уж больно запашок ядреный. Только не покойниками пахнет. Совсем другое. Да и зима все же. Так вонять не может.
— Пивоварня.
В больнице варят собственное пиво или это на продажу? Забавно.
— Там аптека, бурсы для учеников, мертвецкая, баня и караульная, — не дожидаясь очередного вопроса, показывает рукой.
Бурса — это, видимо, для жилья. Что-то, кажись, украинское. Так навевает Остапа с Андрием, приехавших к батьке Тарасу. А вот караульная наводит на мысли, как и солдат в воротах. Сторожат от набегов снаружи или побегов изнутри?
По дороге на попытку выяснить, что за птица человек со странной фамилией Бидлоо, Тарас Петрович мне изложил не особо большое количество подробностей. Однако основное достаточно интересно. Данный господин из Голландии и шесть лет провел в качестве личного медика Петра Лексеевича за номером первым, того, что проходит в антихристах. Пришлось таскаться за ним постоянно на войну или по делам. Сидеть нормально на месте самодержец не умел, родившись с булавкой в заднице.
О! Безопасная булавка! Это ведь вещь сегодня неизвестная, а для портных крайне удобная. И ничего сложного не представляет. А… пустой номер. Патентов на изобретения не выдают, и если пойдет, начнут клепать кому не лень, показав мне кукиш вместо гонорара. Даже славы не получу.
В общем, не выдержал дипломированный лекарь Бидлоо бесконечных скачек за здоровьем царя и попросился в отставку. А тот, как водится в России, показал предмет из трех волосатых пальцев. Предложил вместо отъезда на родину заняться обучением медикусов в Москве. За каждого выпускника пообещал по сто рублей.
Тут я, естественно, сделал стойку. Получать в десять раз больше нынешнего — очень даже недурно. На этой почве можно забыть про мою нелюбовь к ковырянию в кишках и прочих гадостях. То есть крови я не боюсь и от уколов сроду не прятался. Даже в детстве ходил к зубному спокойно. Но есть существенная разница при случае видеть или профессионально кромсать людей, а для учебы — трупы. Брр. Не по мне это.
Так что, услышав, что сотня, обещанная не жалованье, а лично воспитателю в карман, почти облегчение испытал. Платили ученикам в Московском госпитале примерно так же, как в академии (рубль в месяц), но на казенном коште и с казенным жильем. Проблема в том, поведал мне Тарас Петрович, что люди со средствами продолжают предпочитать немецких специалистов. Кто по привычке, а кто считая тамошние университеты более продвинутыми. И после здешнего заведения не так просто устроиться даже на должность младшего лекаря или помощника врача.
Поскольку без латыни в сем ответственном деле никак, курс состоял практически целиком из студентов Славяно-греко-латинской академии, мало-мальски разумеющих данное наречие. Причем всех подряд не брали, проверяя словарный запас и безжалостно изгоняя негодных. Многие не желающие идти по духовной части дезертировали из нашего заведения сознательно, перебираясь к врачам под крыло.
На этой почве начальство вечно переругивалось. Если уж деваться некуда, норовили сбыть наиболее никчемных, буйных и сомнительных по личным качествам. Бидлоо в свою очередь строчил жалобы на недопустимое отношение со стороны ректора академии. Тут любовью и дружбой не пахло абсолютно. Вести меня в госпиталь, независимо от причины, для преподавателя младших классов означало нарываться на неприятности.
Я еще больше зауважал Постникова. Неизвестно, сам способен ли на подвиг, а он, презрев всякие последствия, токмо о пользе печется. Не знаю, правда, чьей. Моей или Отечества, но практически без разницы. Все равно характер!
Мы пробежались по коридорам, получив изрядную порцию негатива. Атмосфера в больницах редко бывает приятной, но здесь все много хуже. Я же не в Швейцарии двадцать первого века нахожусь. Темно, душно, куча неприятных запахов. Карболки я до сих пор не нюхал, однако приблизительно так смердело в общественном туалете в Крыму в раннем детстве. Позже я столь изумительных впечатлений уже не испытывал.
Где-то по соседству кричит от боли человек. Может, операция, а может, просто ему отвратно. Помолчит — и вновь заходится. На нервы эти периодические вопли всерьез действуют. Потом мимо проволокли в ведре человеческую ногу в запекшейся крови. Осколки кости торчат из-под кожи. Хорошо, что я крови не боюсь и в обморок не падаю.
— Постой здесь, — приказал Тарас Петрович и сунулся в очередную дверь, постучав.
Я присмотрелся к привалившемуся к стенке молодому человеку с шикарной трубкой в зубах, временами окутывающемуся дымом, и решил познакомиться поближе.
— Из Спасской школы? — спросил он покровительственно на мой маневр сближения.
— Ага.
— Почему не помню?
— Я недавно учусь.
— Такой детина — и недавно?
— Ну так уж вышло, — развожу руками.
— Правильно надумал, — кивает снисходительно, — харчи помимо рубля в месяц, жилье дают, от схоластики бессмысленной избавляешься навечно. — А люди в нас всегда нуждаться будут. Без места не останешься.
Я непринужденно пощупал полу его одежды.
— Сукно выдают на кафтан, камзол и штаны из расчета на два года.
Видимо, на моем лице нечто отразилось, и он принял это за восхищение.
— Ну да, недурно живем.
На самом деле я не очень понял, как можно восхищаться подобным подарком. Даже в армии раз в год гимнастерку меняли. Правда, это было много позже. Никак я не привыкну к здешней убогости и нищете. Мне от подобных вещей плакать хочется, а они гордятся.
Дверь за спиной оказалась неплотно закрытой, и оттуда вдруг вырвался вопль:
— Да я тебя, скотину, в солдаты сдам!
— Он может? — спрашиваю с опаской, обнаружив очередную, неизвестную ранее грань общения вышестоящих с подчиненными. Это ведь не российский вуз для не сдавших сессию студентов. Тут на всю жизнь забривают.
— Он все может, — на глазах поскучнев, признает мой собеседник. — На карцер с хлебом и водой, бить плетьми. В рекруты — это уж редко. Разве пьешь без просыху и пользы никакой. Он действительно учит на совесть, да притом зверь. Только это на пользу, — добавил после паузы. — Всему свое время. Гулянию и делу.
— Зверь в хорошем смысле слова.
Он подумал и усмехнулся, кивая. Тут дверь без предупреждения резко распахнулась, и оттуда пробкой вылетел красный как помидор парень. Видимо, это и был проштрафившийся. Мой собеседник вздохнул тяжко и принялся выбивать трубку. Ага, смекаю. Он следующий на очереди по разносу. Не зря дожидается.
— Заходи, Михайло, — позвал постниковский голос вне очереди.
Доктор Бидлоо читал мое произведение за столом. Он оказался худым и уже пожилым человеком в дурацком парике. До меня так и не дошел смысл их ношения, тем более что в основном их использовали люди статусом повыше круга моего общения. Остальные вполне обходились без странной причуды. Хуже всего — вечно пробивало на смех при виде солдат. Эти изумительные букли, локоны и мука на голове вместо пудры! Интересно, сколько они в караул собираются, часа два? А косметичка — важнейшее из оружия.
— Очень занятно, — произнес наконец доктор с отчетливым немецким акцентом, поднимая голову от моих записей и глядя на меня пронзительными глазами, выглядывающими из-под седых мохнатых бровей. — Вы сами додумались до сего, молодой человек, или пользовались некими известиями?
— Кто же мне про коров и болезни расскажет? — удивляюсь. — Аристотель?
Тарас Петрович дернулся. Видимо, я с иронией перегнул палку. Древний грек до Парацельса был у медиков в большом почете. А годы жизни последнего мне, как всегда, неизвестны. Может, до сих пор молятся на эллинские идеи двухтысячелетней давности. Надо смягчать.
— Самому приходилось видеть, — переходя на немецкий, говорю. Пан или пропал, мысленно крещусь в ответ на расширившиеся глаза доктора. — Все написанное не родилось на пустом месте. Давно обдумывал способ избежать ужасных эпидемий. Это же на самом деле напрашивается — использовать ослабленный яд для профилактики. Еще царь Понтийский Митридат пил яды малыми дозами, а когда пришел его срок — не смог отравиться. Пришлось бросаться на меч.
— Действительно, очень образованный молодой человек, — сказал доктор Тарасу Петровичу. — И ведь к месту употребляет. Как и латынь. А слов не хватает, прямо на ходу изобретает. Инокуляция, вариоляция.
— Прививка, сиречь инокуляция, производится с целью облегчения организму борьбы с заболеванием. Для этого и берется материал от практически выздоровевшего, переборовшего недомогание.
— Все это я читал буквально минуту назад, — брюзгливо отмахнулся он, барабаня пальцами по столешнице.
Повисло молчание. Как продолжать убеждать, я не представлял. Не начинать же снова излагать прежние аргументы из статьи.
— Variola — это оспа, — подал голос Постников.
— Вы это мне объясняете? — изумился Бидлоо. — Это моя профессия! — Он почти прогремел в негодовании. — Передача болезней через животных людям — это неслыханно!
— Заболеваемость оспой в кавалерии всегда меньше, чем в пехоте, — пытаюсь вклиниться. — Выходит, есть некая связь.
— И кто вам, молодой человек, об этом поведал? — вкрадчиво спрашивает доктор.
Ну не скажешь же, что в Интернете прочитал. Тем более что про доказательства изменения вирусов я никогда не уточнял. Это же любой знает. Птичий грипп, свиной, коровье бешенство. Но это тогда, в будущем, для каждого аксиома. Здесь про такую вещь, как вирус, вообще не подозревают. Они и про Левенгука с микроскопом не все слышали. А что я могу реально сказать?
— Я разговаривал с солдатами, — обреченно выдаю, прекрасно сознавая, какая последует реакция.
— О да! — с огромным ехидством в голосе обрадовался он. — Как много проводили опросов и число для сравнения?
— Человек окружен животными, — говорю без особой надежды, — корова, свинья, овца, и лошадь — все они постоянно касаются людей и общаются с ним. Верно и обратное. Не разумно ли будет предположить, что источник оспы есть заразительная материя особого рода, произошедшая от болезни животного? Случайные обстоятельства изменили эту болезнь, и она обрела ту заразную и злокачественную форму, которую мы обычно видим сейчас? Ведь в Библии нет упоминаний об оспе. И в античности тоже.
— По описанию эпидемий в Египте во время Исхода, под Иерусалимом или в Афинах не понять, чем именно болели люди, — отмел доктор с порога попытку вывернуться. — Это все слова, ничем не подкрепленные.
Мне оставалось только пялиться в пол. Вылез, называется, на свет с гениальной идеей. Помнится, в каком-то очередном забытом году восемнадцатого века Лондонское научное общество признало все это простой случайностью и совпадением, не заслуживающим дальнейших исследований. История просто обязана повториться, только мне от этого не проще.
— Лет десять назад, — сказал старик тоном ниже, — нечто подобное, вернувшись из Турции, пыталась пропагандировать леди Мэри Монтегю. Немного оспенного гноя из созревшей пустулы больного натуральной оспой вносили в руку здорового человека. Это приводило к заболеванию оспой в легкой форме. При этом она ссылалась на некие практики восточных знахарок. К сожалению, дело не двинулось. Насколько мне известно, — закончил после паузы. — Про результаты опытов самое разное говорили.
— Так, значит, в этой идее есть нечто! — возбужденно выдохнул Тарас Петрович.
— Ей надо было предложить метод дамам. Для сбережения красоты в раннем возрасте попробовать.
Они оба уставились на меня.
— Гладкая кожа многих привлечет. Это же ужас, на кого иные женщины похожи. Тонна пудры не спасет и не замаскирует недостатков внешности.
— Всем известно, — пробурчал Бидлоо, непроизвольно кивая на мои речи, — что переболевший оспой вторично не имеет нужды опасаться болезни. А она бывает в двух видах — легкая и тяжелая, причем последняя почти всегда со смертельным исходом. От нее умирает, по моим подсчетам, одна шестая — одна восьмая часть всех заболевших, а у маленьких детей смертность достигает трети. Смерти от оспы достигают трети от общего количества, не считая войн.
А выжившие становятся рябыми и неприятными на вид. Вся кожа в глубоких воронках и ямах. Не зря говорят: «На лице черти ночью горох молотили». Это осталось непроизнесенным, но как раз в тему дамочек. У меня эти сведения не с потолка взялись. Многие отказывались прививки детям делать, и шуму до небес по этому поводу в газетах. Кой-чего и почитал по поводу. Удачно вышло.
— А это означает что? — потребовал Николас Бидлоо.
Я почувствовал себя на экзамене, с билетом в руках и полной пустотой в голове. Ответа не имею.
— Ну?
Еще немного — и начну мычать на манер Иванова. Не вижу я, чего он добивается. С одной стороны — мои слова, и ничего больше, с другой — имелась некая леди в Англии, и выходит, идея не так уж глупа. Дальше что?
— Сама по себе, — назидательно говорит, — самая талантливая догадка без практических опытов ничего не стоит. Можно обладать энциклопедическими знаниями, огромной любознательностью и выдавать кучу изумительных мыслей, но, если за ними не стоит тяжелая работа и систематические эксперименты, — грош цена такому человеку!
Он опять гремел, лязгая железом и грохоча танковыми гусеницами. Не удивительно, что ученики его боятся. Растопчет, раздавит, но ведь добьется своего беспременно.
— Вывод? — потребовал с нажимом.
— Вы поможете мне доказать теорию при помощи экспериментов, — заявляю нагло.
— Нет! — провозглашает, ввергая меня в серьезнейшее разочарование. Неужели ничего не понял и просто отправит восвояси? — Ты сам проведешь все необходимые опыты!
— Я? Когда? Я учусь в академии и вынужден зарабатывать на проживание. Здесь нужно время и деньги.
— Время я понимаю, — говорит с ехидной ухмылкой. — А деньги на покупку коровы?
«Чую с гибельным восторгом — пропадаю!» Статейкой не отделаешься, придется доказывать.
— Не обязательно, но желательно. И не меньше трех, для чистоты опыта.
— Ты найди сначала.
Так, первый барьер взят. Как ставить опыты, имею самые общие представления, но ведь никто не обещал, что будет легко?
— И человека, готового рискнуть.
Это действительно много труднее. Кому охота подцепить оспу? Предложишь такое — недолго быть и прибитым. И очень важно, чтобы не болел другими гадостями — сбивает диагностику, — и желательно достаточно крепкого. А то сдохнет от недокормленности, попробуй убеди, что я ни при чем.
Если я правильно помню интернет-статьи, вариоляция дает около двух процентов смертности. Почему и бесятся противники прививок. Каждая смерть — это страх и ужас. А про разницу с обычной оспой в десять с лишним раз вспоминать не хотят. До всеобщих прививок умирали не единицы — десятки и сотни.
Только помри кто при моей помощи — не посмотрят ведь на доли процентов. Бить станут по морде, а не по оптимистическим записям. И очень больно. Как бы не насмерть.
— А преступников использовать в обмен на свободу?
— Желаю тебе решпект выразить, — сказал доктор после длинного молчания. — С Остерманом надо побеседовать. Глядишь, позволит по старой памяти. Только не сейчас. Не ко времени. Впрочем, есть тебе чем и без того заняться. Кажется, выйдет из отрока толк, — это уже Постникову. — Два дня тебе…
— Михаил Ломоносов, — подсказываю.
— Два дня тебе представить мне план в подробностях. Что, как, зачем и в какие сроки. Любой шаг со мной согласовывать. Языком зря не болтать!
Ага, мысленно соглашаюсь. Еще не хватает, чтобы слухи пошли насчет «доктора норовят пустить эпидемию». Недолго и красного петуха дождаться.
— В пьяном виде не шляться!
Будто уже ловили. Кстати, не мешает проверить устойчивость моего нового организма к алкоголю. В старом теле я свою дозу нащупал. Точно соображал, когда хватит, и ни разу не вляпался в действительно серьезные неприятности. Но там я был хиляк и заранее старался не переходить границы. Сейчас не стоит излишне верить в непрошибаемость и не пытаться всех перепить. Здесь он прав. Количество алкоголя, принимаемое мной на грудь, без сомнения, другое. Но не сейчас ставить эксперименты на себе, и обижаться глупо.
— Ежели выйдет у тебя, народ памятник золотой, в полный рост обязан поставить.
— Я предпочитаю монетами и конечно же не забуду поделиться с научным руководителем, — автоматически выдаю.
— Ты как, скотина, со мной смеешь разговаривать? — орет он так, что стекло в окне жалобно дребезжит. — Молокосос! Пшел отсюдова вон — и не вздумай возвращаться без подробнейшего плана работы! Не будет этого — не будет тебе ничего. Ни денег, ни славы, ни моего уважения!
И чего я такого сказал? С удовольствием возьму в научные руководители, и имя рядом на обложке диссертации напишу. Он ведь прав. Слова ничего не значат. Теорию, стоит пустить текст в печать, докажут другие. А мне требуется самому сделать нечто. Я ведь уже сейчас вижу несколько направлений экспериментов.
В конце концов, разве все изобретения в мире не стоят на плечах предшественников? Я имею лишь общие представления о методике, принципах и самих болезнях. На нормальную вакцину лучше до поры до времени не замахиваться. Придется хорошо поработать мозгами и руками. Главное — получить результат. Это шанс выдвинуться — и на реальном, полезном для всех материале, а не на краденых стишатах!

Глава 13
РЕАЛИЗАЦИЯ ПРОЕКТОВ

— Где ты пропадаешь? — недовольно вскричал Андрюха, когда я уже под вечер добрел до дома. — Я тебя жду-жду!
Это тот самый пацан, отловленный мной по прибытии в Москву у врат учености. Видимо, я поразил его в самое сердце своими познаниями в иностранных ругательствах, потому что на второй день, когда я уже считался официально зачисленным, подвалил с невинной просьбой поделиться столь необходимыми вещами.
«Es stultior asino» — «ты глупее осла», или «vacca stulta» — «тупая корова» — его категорически не удовлетворяли. Делиться более ядреными выражениями не очень хотелось. Он же наверняка продемонстрирует свои новые глубокие познания на уроке, и совсем недолго на меня выйти. А здесь все-таки будущих священников готовят. Они, правда, не чураются и выпить, и еще кой-чего, но дело это отнюдь не похвальное. Тем более в столь юном возрасте. Еле отбрыкался обещанием в будущем поделиться.
— А что случилось?
— Ты же сам просил мастера найти!
Гнать не стал, и правильно сделал. Такого изумительного гида по Москве и за деньги не приобрести. Он знал все закоулки и улицы. Мог рассказать любопытные вещи о многих людях. Уже через пару дней я уловил, что он подворовывает, и достаточно удачно. Причем никогда у своих. В академии на данный счет существовал свой неписаный кодекс чести, и насчет него просветили меня практически сразу.
Закладывать учителям, независимо от проступка, или крысятничать — запрещалось категорически. На все остальное смотрели сквозь пальцы. Дрались, списывали и одновременно помогали друг другу. Ничего нового. Причем у нас с Андрюхой очень скоро создался занятный симбиоз. Он делился сведениями, где достать вещь дешевле, и данными об учениках и преподавателях, а я его прикрывал, выступив в качестве эдакого покровителя. Не давал одноклассникам его трогать без причины. Точнее, хватило одного раза. В крупных размерах имеются свои немалые преимущества — мальки усвоили сразу.
— А! — вспоминаю. — Я же не просил прямо сразу.
— Да что ты понимаешь! — И глазенки хитрые блестят. — Такого подходящего случая, может, больше и не представится!
— Какого — такого?
— Выгнал его хозяин.
— За что?
— А вот узнаешь! — заявил торжествующе Андрюха и замахал, подзывая мающегося неподалеку молодого парня с солидным мешком.
— Михаил, — сказал, протягивая руку.
— Лехтонен Йоэль, — ответно представляется.
— Как? — изумляюсь невольно.
Ничего специфически северного в нем не наблюдалось. Такой весь из себя чернявый украинский парубок. С буйным чубом из-под войлочного колпака. Или то донским казакам положено? А, какая разница.
И характерный акцент тоже отсутствует. Обычный акающий московский говорок. И рука твердая. Не люблю потных ладоней. Предубеждение какое-то — может, человек не виноват, а неприятно.
— Чухонец он, — нетерпеливо докладывает Андрюха.
Я молча надвинул ему шапку на нос, затыкая. Парень понимающе улыбнулся. Не удивлюсь, если достал Андрюха в кратчайшие сроки. У него всегда вопросов полный мешок и крайне мало почтения к старшим.
— По папе, — объяснил трудновыговариваемый. — Он из Ливонии происходил. А матушка — из Малороссии.
Ну да. Знакомое дело. Папа молдаванин, мама — казашка, сам — православный и русский. Империя! Всех переваривает.
— Он говорит, — кивая на пацана, — дело тонкое, не всякий возьмется. А толком не объясняет.
— А он и сам не в курсе подробностей, — не обращая внимания на обиженную физиономию Андрюхи, подтверждаю. — Знаешь, а пойдем в трактир, нормально посидим, поговорим.
Вид у Лехтонена откровенно голодный, но тащить его к себе домой не очень хочется. Я и сам на птичьих правах обретаюсь. Никто не обрадуется, приведи к столу еще один посторонний рот. Прямо не скажут, да надо же совесть иметь. Денег жалко, но любопытство заело.
Заведение было не из лучших: туда моих капиталов все одно не хватит. Здесь собирался самый разный народ, вплоть до нищих. Как сказано в древнем анекдоте, лучше не спрашивать, насколько все свежее. Официант за чаевые посоветует уходить и не портить желудок. Разносолов не принесут. Вместо мяса требуха, неизвестно где добытая. Не удивлюсь, коли и павших лошадей разделывают.
Щи да каша, иногда горох и сушеная репа. Вот последнюю я скоро видеть уже не смогу. Надоела. Дешево, невкусно и малокалорийно. Зато в желудке лежит и вызывает ощущение сытости. Лучше бы нормальную картошку давали. Хотя сюда все больше не наесться, а напиться приходят. Выжрут сивухи — и драться принимаются. Вроде же не ковбои из американской киношки, но каждый вечер. Зато дешево, и пока не отравился. Малец плохого места не посоветует.
До него, правда, не доходит, с чего я кривлюсь на плохо вымытые глиняные кружки. Нормальному человеку, в его разумении, без разницы, из какой посуды хлебать хмельное. Вкус одинаков. Наливай больше и пей.
Я ему на это рассказал старую байку. Как-то мудрец говорит жене:
— Пойди и принеси немного сыра. Он укрепляет желудок и возбуждает аппетит.
— У нас дома нет сыра, — ответила жена.
— Вот и хорошо, сыр расстраивает желудок и расслабляет десны. А чего так странно смотришь: есть в доме сыр — значит, он полезен. Отсутствует — выходит, вреден.
Андрей долго думал, потом заявил, что я чересчур умный. Жить надо проще и не копать глубоко. Все равно никто не знает, что на роду написано. Бери что можно и живи. Где-то я уже слышал подобную философию насчет одного дня, и потом хоть потоп. Видать, у иных москвичей родственники во Франции проживали.
Заказал на всех троих, мысленно рыдая над каждой копейкой. Андрюхе гонорар за труды по поиску нужного умельца, себе — ужин, чухонцу — аванс.
— Запойный? — неторопливо ковыряя кашу и глядя, как Йоэль энергично наворачивает, копая ложкой не хуже экскаватора, интересуюсь.
— Нет, — отрицательно замотал тот нечесаной башкой.
— А чего хозяин выгнал? — нажимаю, не дождавшись продолжения.
— До девок шибко я бойкий, — без всякого смущения доложил, — дочку хозяйскую помял. А он не ко времени и заявись.
— Жениться отказался? — дошло до меня.
— Так порченая она была еще до меня. Я ли не разбираюсь. — И сказано уверенно, без малейших колебаний и сомнений. — Грех свой на меня списать захотела, и родители ее в том участвовали. Не случайно пришел, и не вдруг случилось остальное. Не, за свои дела я ответчик — чужого ребятенка мне не надобно.
— Взбесился, что не вышло, и выкинул за двери, — понятливо киваю.
— Сам ушел! — гордо отвечает.
— «Жизнь на свете хороша, коль душа свободна, а свободная душа Господу угодна…» — декламирую очень к месту.
— Поэт Михайло, — с одобрением сообщил Андрюха. — Вечно виршами к месту и нет кидается.
Лехтонен подумал и кивнул. Вряд ли особо сейчас задумывается над такими вещами. Аж видно, насколько выговориться охота. Еще немного — и пар из ушей пойдет.
— Токмо он, гад, злопамятный. Инструмент я отбил, — показал он на свой мешок у ног, — а хозяин лжу разнес, что нечист я на руку.
На мой взгляд, автоматически перекрестился.
— Святой истинный крест, сроду чужого не брал. И инструменты сам приобретал. Токмо он мастер и человек известный, а я кто? Ему верят. А не верят — так боятся. Он злопамятный и подлость учинить всегда готов. Не в свободе дело, в правде!
Есть такая притча, когда волк видит откормленную собаку на цепи и думает: «Лучше голодать, чем в рабском ошейнике ходить». Человек не волк, да характер иметь обязан. Иначе об него ноги все подряд вытрут. Будем считать, собеседование почти прошел. Хотя…
— А сам работать можешь, никто не потащит в суд?
На Западе цех в жизни не допустил бы подмастерья без сдачи специальных экзаменов.
— Отчего нет? Материал отсутствует, а сделаю я что угодно. Часы чинил, изготавливал всевозможные украшения. Проволоку вил на кольца да серьги…
А вот это уже интересно. Не в уши женские вставлять, а именно проволока.
— …Зернь, скань, чернь, финифть, шлифовка, янтарь, перламутр, жемчуг, литье, чеканка, гравировка, золото и серебро, оклады для икон. Любой заказ на ваш вкус и с вашим материалом.
— А сталь?
Он посмотрел подозрительно. Еще немного и встанет. Это же натурально оскорбление — ювелиру предложить подработать кузнецом.
Я извлек из кармана свои наброски, протер рукавом стол от крошек и выложил для обозрения листок. Во всех ракурсах, даже изнутри в разрезе и с указанием масштаба. Тут, правда, пришлось обойтись фалангой мизинца, для чего ее пририсовал рядом. Очень приблизительно выйдет образец, но мне же до микрона и не требуется. Эталона в виде линейки до сих пор не видел.
Между прочим, здравствуй очередная сомнительная мыслишка. Почему до сих пор никто не догадался? В лавках имеются для измерения тканей большого размера. Гири тоже проверяют. Может, меньше аршина и не нужно? Такие тонкости никого не интересуют? А как же взаимозаменяемость деталей? Стандарты вроде метра с сантиметром придумали в Париже после революции, и это не скоро. Но всякие футы и дюймы ведь существуют.
Мастер с высокой квалификацией, но без диплома, вытер руки об себя и наклонился вперед, изучая картинку.
— Я собираюсь спасать гусей от печальной участи вырывания из них перьев, — сообщаю, щелкая Андрюху, решившего тоже изучить мое творение, по носу.
Тот хмыкнул и опять полез. Любопытство не порок. Не бить же его всерьез, тем более что жирных рук не тянет.
— Вот эта прорезь, — тыкая в чертеж, потребовал странный чухонец, ничуть не стопорясь от новой информации. Похоже, он схватил суть на лету, — обязательно такую форму должна иметь?
— Это для хода чернил к кончику пера.
— Я понял, — нетерпеливо спрашивает, морщась, — форма не должна быть вот такой? — и он рисует нечто вроде трапеции. — Изнутри больше.
Я попытался вспомнить, но раньше как-то не задумывался о подобных тонкостях. Пожал плечами в недоумении.
— Так выйдет лучше, — с непробиваемой уверенностью заявляет.
Помнится, первые нарезы в стволах делали самой разной конфигурации. В Лувре хранят мушкет одного из Людовиков, так внутри в виде лилии-герба высверлено. Но я точно помню, прорезь имелась — так должно быть. При штамповке лишних деталей не клепают.
— Отсюда и вот сюда, — черкает он ногтем. — Хвостовик надевается на палочку, — бормочет себе под нос, не дожидаясь пояснений. Сразу ухватил. Продолжая изучение, поводил пальцем по линиям и поднял глаза на меня. — А она может быть самой разной. От дерева до золота или изукрашенной. Цена разная.
— Сначала сделай перо, — почти повторяю доктора, — чтобы работало. Потом держалку обсудим.
Он криво усмехнулся. И так ясно: если затея не выйдет, придется ему из квалифицированных ювелиров перейти в категорию чернорабочих. Жить уже не на что, разве молоточки с тисочками и резцами распродавать. А без них он никто.
— А почему вот здесь, — он показывает на чертеж, где я изобразил несколько вариантов, — отверстие разной формы? Зачем вообще нужно?
Да чтобы я знал! Оно точно имеется, и я видел квадратное, прямоугольное и круглое неоднократно. А зачем — никогда не задумывался. Не верю, что для красоты. Какой в том смысл, мне просто доложить забыли.
— Так по расчетам выходит, — говорю туманно. — Иначе писать не станет. А форма… Какую тебе удобней, ту и пробивай.
— Светлой памяти ампиратора Петра Алексеевича! — вопит в дупель пьяный тип в форме.
Люди нестройно поддержали, я тоже демонстративно поднял кружку. Один Йоэль, излишне увлекшись, ничего вокруг не замечает, продолжая мерить на чертеже только ему понятное.
— А он? — с вечной алкашной настойчивостью требует солдат. — Имеет чего против?
— Выпей, — говорю сквозь зубы.
— А? — не понимает чухонец, оторванный от дела.
— За упокой души Петра Второго залпом! Быстро!
Он вроде о чем-то догадался и, вскочив, выпил.
Рожи сидящих по соседству мне категорически не понравились. Зимой в Москву стягивались толпы беглых и не особо стесняющихся в поведении людей и людишек. Грабежи и мордобой становились как бы нормальным явлением. Естественно, и ошивались все эти ошметки рода человеческого не в дорогих ресторанах.
— Уходим, — шиплю, сгребая чертеж и маша половому.
Торопливо сунул ему копейки уже на ходу, почти таща за собой Андрюху. Финский уроженец по папе уже не тормозя устремился за мной к двери. Когда на дороге встал очередной поддатый, я не стал разбираться, случайно он здесь оказался или нет, и двинул в ухо со всей дури, отшвыривая назад. Это только в глупом кино столы при подобном ломаются запросто. Здесь к таким вещам привычны и подготовлены. На века делают мебель. Ее немного, но которая имеется — не разломается даже от тарана римских воинов.
Зал взвыл обрадованно при виде разлетающейся от падения тела посуды. Начинается потеха. Только мне этого не требуется, и, отпихнув с пути еще одного, вылетаем за дверь, поспешно захлопывая ее за собой. О дубовую плаху что-то бухнуло изнутри. Может, очередное тело, а может, швырнули чем. Кружкой или тарелкой. Скамейку не удастся. Они тяжеленные, дубовые. Одному не поднять, пупок развяжется.
Я бы справился, да ведь попадешь в кого — и на каторгу за убийство. И вообще я в принципе человек мирный и стараюсь зря не конфликтовать. Это у меня сохранилось от прежних времен в полной мере.
— Фу, — говорю, — что за люди, вечно лезут и мешают. Мы их трогали? Ладно. Сделаешь?
Йоэль, не раздумывая, кивнул. Уже хорошо.
— Сроки?
— Не могу точно ответить сейчас. Сам понимать должен, никто такого не делал. А я со сталью не работал. Подобрать правильный сорт металла, чтобы не мягкий, а гнулся, и не твердый. И не широкий. Сколько стоит, не представляю.
— Сколько могут попросить за вот такой? — Я показал на ладони размер кусочка металла. — Да то же обрезки. Еще спасибо скажут, если заберешь.
Он посмотрел на меня странным взором. С запозданием дошло, что вновь ляпнул нечто странное. Скорее всего, здесь ничего не выбрасывают. Вплоть до стружки. Все в хозяйстве пригодится. Например, в доме пол посыпать. Не железной, конечно, от дерева.
— Хорошо. Ты мастер. Сроки?
— Не меньше недели на первый, — сказал уверенно. — Потом руку набью — проще будет. А сразу подобрать материал да все точно изготовить непросто. А есть я должен что-то, а работа…
Я почти уверен, что лишку просит, с запасом. Нормальная ситуация. Дополнительно ни сырье, ни дни лишними не бывают.
— Значит, так, — прерывая на полуслове, подвожу итог. — С тебя труд, с меня идея и продажа. Прибыль пополам. Справедливо?
— Да, — после паузы признал.
— И чтобы криво не думал — это не последняя моя идея. Есть еще в загашнике.
Конечно, имеется — безопасная булавка, скрепка, кнопка, колючая проволока. Только вряд ли они так просто пойдут в продажу. Вещи достаточно специфические и предназначены для образованной публики. Перо в этом смысле намного удачнее, и любой грамотей оценит. Просто надо дать понять, что держаться за меня выгоднее и впереди есть и другая работа. Нет смысла кидать, продавая налево.
— Допустим, так, — признал, наморщив лоб, — а харчи и на что покупать нужное для дела?
— Копейка в день на питание и железо за мой счет. Инструменты имеются, сам поведал. Потом вычту затраты из твоей половины.
— Не пойдет.
— Я не хозяин, — почти ласково говорю, — ты не слуга, мы в данном деле партнеры. С какой стати стану разбрасываться грошами?
— На копейку не проживешь. Пятак. Потом верну.
— Алтын. Я сам на три копейки в день от академии живу. Хочешь лучше условия — иди ищи.
Я не халявщик, а партнер, пришла неведомо откуда мысль. Давно уже не различаю от кого, но Михайло таких слов знать не может, тогда почему не помню откуда?
— Алтын, — тяжко вздыхая, соглашается. — Но за материал вперед.
Я извлек из внутреннего кармана кучу мелочи. Если и есть такая вещь, как прогресс, он, безусловно, должен начаться с этой крайне важной вещи. Носить монеты, неизвестно кем лапанные, за щекой, как многие здесь, или в мешочке на поясе, который так и норовят срезать воры, удовольствие сомнительное. А пришить кусок крепкой материи изнутри на одежду — дело достаточно элементарное. Разглядеть и спереть содержимое практически невозможно. Не здешним умельцам: не доросли.
Очень старательно пересчитал напоказ и реально для себя, чтобы представлять, на каком свете обретаюсь. Расходов предстоит много, а навар неизвестно когда ожидать. Да и не хотелось излишне баловать чухонца. Еще решит, что у меня горшок с золотом имеется, и начнет клянчить дополнительно без нужды. Убрал лишнее назад и высыпал остальное в протянутую ладонь.
— Здесь полтина. Каждый день отчет. Да, — спохватился, — ты где пристроился?
— А у меня, — подал голос на удивление долго молчавший Андрюха и очень выразительно подмигнул.
Правильно. И пригляд будет, и матери лишняя копейка за угол. Бывал я у него дома: жуткая избенка. Чуть не по самые окна в землю вросла. Даже у не слишком обеспеченных соседей смотрится красивее. Нищета натуральная.
После смерти отца они живут не самым лучшим образом. Три малолетние девчонки на шее. Тоже не понять, каким макаром в академию умудрился пристроиться. Когда сказал «из ярыг», я и слова такого никогда не слышал. Даже не чиновник низкого ранга, а помощник того. Уж точно не дворянин и права обучаться в столь замечательном учебном заведении вроде нашего не имеет.
Как говаривал папаша, на Руси законы суровые, да никто их не исполняет. Все не по параграфам, а по понятиям себя ведут и живут. Видать, с давних пор традиция тянется. Запрещено, но если очень хочется, имеешь знакомства или сумеешь показаться али разжалобить, то можно.
Кстати, не мешает пацана напрячь насчет больных коров. Я, к примеру, очень смутно себе представляю правильный вид гнойников на вымени. Не хотелось бы попасть впросак и стать посмешищем, ухватившись за какую ерунду, не имеющую отношения к коровьей оспе.

Глава 14
ДОБРОВОЛЕЦ

— Зачем ты это делаешь? — спросил с изрядным подозрением доктор Бидлоо.
Хирургия для чайников, часть первая, мысленно прокомментировал реплику. Так и знал, непременно заинтересуется. Въедливый до безобразия и почему-то считает, что я обязан знать его лекции ученикам.
Действительно странно смотрится. Тщательно протереть и помыть, положить ножик на металлический поднос, облить его водкой и зажечь. Горит, естественно, не тот паршивый напиток, что подают в трактирах, а спирт. Ну или почти он. Обошлось мне в немалую сумму добиться нужной концентрации при перегонке. Такого просто не делают.
Пришлось уговаривать и башлять за две дополнительные перегонки. Не собственный же самогонный аппарат сооружать для добывания литра-другого. Дороже обойдется. Процентов семидесяти добился, проверить, правда, точное соотношение с водой и прочей сивухой — никак. В мое время имелись какие-то спиртометры, но устройство их для меня тайна глубокая.
Ну школьник я бывший, а не химик или инженер с дипломом. Чего-то нахватался по верхам и случайно. Пламя должно быть синим, и чем интенсивнее цвет, тем процент спирта выше. Если вдруг другого (какого?) колера — пить нельзя категорически. Можно отравиться и ослепнуть. Откуда? Ну я же русский человек и показывал в интернате фокусы. Коньяк, к примеру, гореть не захочет, там куча добавок. Его настаивают в бочках, а не просто разбавляют водой. За подробностями — к монахам, во Францию. Не ко мне. Здесь помню, здесь не помню.
Вот как про карболку с хлорной известью. Прекрасно помню про применение их для обеззараживания инструментов и мытья рук. Названия мне известны, и все. Как изготавливают — не имею понятия. Известь еще найти можно, а хлор из чего добывают? Темный лес. Приходится обходиться простейшими методами. Спирт, кипячение. Моей блажи не пить простую воду окружающие категорически не принимают и посмеиваются. А ведь я еще и про молоко с молочными продуктами в курсе. Через них какие-то болезни передаются. Пастеризация не зря придумана.
— Если кто-то использовал скальпель раньше, — старательно выбираю слова, чтобы в очередной раз не сказать лишнего, — на нем могут остаться следы гноя или крови от другого человека. А мне очень не хочется занести себе помимо коровьей оспы еще какую гадость.
— Никто так не делает! — обвиняюще сказал он.
— Может, поэтому люди частенько мрут после операции? Заболевания часто происходят при контактах больных и здоровых.
— Вот как, — издал он скептический возглас.
— Карантин происходит от французского слова «сорок». Ровно столько не позволяют сходить на берег с кораблей при признаках болезней. И началось это с эпидемии чумы. Разве нет?
Фразы: «А здесь вы сами заносите, убивая пациентов», — лучше все же не произносить. Гневная реакция мне без надобности. До умного и без того дойдет.
Он не ответил. Уже неплохо. Нрава своего Бидлоо сдерживать не привык, и значит, мне удалось хотя бы не разозлить всерьез. Не может он не чувствовать зерна истины в словах. Я же карантин не из пальца высосал. Не первый век существует. Значит, чуют врачи нечто, просто объяснений не имеют.
Честное слово, я не изучал представлений о заболеваниях до нового времени. От воздуха чума происходит тяжелого или соки неправильные в организме. Где-то что-то попадалось, но не отложилось совершенно. Юстинианову чуму помню, а «черную смерть в Европе» мы проходили мимоходом. Четверть населения вымерла, максимально известное.
Здесь не чума, но подцепить сифилис мне тоже крайне не хочется. Пенициллина пока не изобрели, и единственное мое сокровенное знание — что производят его из плесени. Какой и как? Пустота. Не занимало меня абсолютно. Так что даже если его не устраивают мои очередные глупости, не собираюсь в угоду мракобесным понятиям резать себя грязным скальпелем. Так и до столбняка недолго.
— Огонь очищает, — заканчиваю вслух примирительно.
Умерших при эпидемиях вроде тоже положено сжигать, хотя как это соответствует обрядам православной церкви, я не представляю. Скорее всего, в критических ситуациях правила изменяются.
Перекрестился и приступил к основному действию, не на показ, а машинально сказав: «С Богом!»
Сделав на предплечье надрез, смазал гноем, взятым от больной коровы. Тоже побегать пришлось, пока обнаружил нужную. Закон подлости. Когда нечто крайне необходимо, его в ближайшей округе нет. У закона еще следствие имеется. Когда находишь, обязательно обнаружится куча советчиков, которые могут поделиться, что искомое прямо вон за тем углом. И стоит дешевле. Откуда берутся и где они обретаются, пока в мыле разыскиваешь, науке неизвестно.
И надо ведь еще подольстится к хозяйке, расспросив ее о подробностях. Те ли это столь нужные мне гнойные прыщи на вымени. Пришлось даже собственноручно написать красивую бумагу от лица больницы и академии, дающую право проверить здоровье доярки. Это мне-то, не имеющему понятия о постановке диагноза и никогда реально не видавшего оспенных высыпаний. Добрый час выслушивал жалобы. Зато когда обнаружил у нее на пальцах недавно зажившие следы, прямо счастьем окатило. Есть!
— Пойдем, — сказал доктор, поднимаясь со стульчика, на котором он вольготно расположился.
Я поспешно собрал свои причиндалы, попутно протерев нож и закинув его в склянку со спиртом. Доктор смотрел на мои манипуляции молча, но явно подозрительно. Спирт, насколько мне известно, убивает микробы. Не зря же ваткой перед уколом кожу протирают. По-любому хуже не будет.
Бидлоо на выходе из сарая небрежно сунул нечто почтительно поджидавшей его на выходе хозяйке коровы. Я успел заметить блеск серебра, и, судя по выпученным моргалам старухи, как бы не целый рубль. Лучше бы он меня осчастливил.
Добрых сорок минут мы ехали в легком экипаже до больницы. Первый мой опыт путешествия на транспорте богатых. Ничего особенного. Трясло на колдобинах жутко. До амортизаторов здесь явно не додумались, а я пока лезть с советами не собирался. Там нужен упругий металл, а в присадках при варке стали, как и во многом другом, ничего не соображаю.
Специально для меня выделили флигель, куда обычно отправляли заразных. Кстати, всяких чахоточных, сифилитиков или с корью таковыми не считают. Надо подцепить холеру или оспу, чтобы угодить в изолятор. Да люди и не рвутся. Отсюда редко выходят. Приятного мало находиться здесь. Наверняка по всем углам болезнетворные микробы дожидаются неосторожных.
На пару с Андрюхой мы долго отмывали находящиеся не в лучшем состоянии комнаты. Причем я предварительно налил в воду уксус. Ничего лучше не придумал в качестве антисептика. Очередные расходы, но глупо жалеть. Хочется надеяться, поможет. Деваться-то некуда. Для себя старался и уксуса лил с избытком. От запаха потом голова болела.
Зато теперь имею отдельную комнату, где собираюсь предаваться сладкому сну в гордом одиночестве. Самый настоящий карантин, организованный согласно представленной докладной. В первую очередь, конечно, для контроля состояния и исключения всяческих помех в диагнозе.
— Все подробно записывай, — потребовал врач на прощанье. — Даже мелочи, казалось бы не стоящие внимания.
— Да, господин Бидлоо, — говорю со всей возможной почтительностью.
Нет, я абсолютно не герой. Просто уговаривать кого-то дать себя заразить — тот еще труд. Разве за приличные мани кто согласится. Откуда мне взять? И есть еще один очень весомый мотив. От коровьей оспы не умирают — тут у меня нет ни малейших сомнений. После вырабатывается иммунитет — и от обычной уже прикрыт. А это означает очень интересную вещь. Тысячи… Да что там! Миллионы людей и их потомков выживут, в отличие от реальной истории.
Не все смогут воздействовать на мир, но отдельные личности для истории всегда важны. Мария Стюарт, английская королева, и император Священной Римской империи, Чехии, Венгрии и еще чего-то Иосиф точно померли от оспы. А могли много чего совершить. Или не допустить до правления кого-то. Другие люди — иные решения. Глядишь, и Великобритания стала бы несколько не такой. Или ее политика изменилась.
Короче, я не про то. Тут имеется кардинальное вмешательство в будущее. Куда уж серьезнее. И если после этого не появится Патруль Времени с сообщением об отправке домой, в будущее, или мне не грянет сообщение о выполненной миссии, с просыпанием на больничной койке, можно считать, я здесь навечно. То есть до смерти. И никого мои действия по большому счету не волнуют. Ни Бога, ни зеленых человечков. Не придут и не дадут пояснений. А значит, нечего оглядываться и надеяться. Все. Неизвестным образом выпал второй шанс, и надо его использовать на всю катушку.
Я ставлю одновременно два эксперимента. И оба одинаково важны.
Стола в каморке не имелось, здесь можно устроиться на койке, что я и сделал. Как стемнеет, завалюсь моментально спать. Со всей этой беготней, связанной с коровами, нервотрепкой последних дней и обучением устал натурально. Хочется спокойно отдохнуть. Несколько дней имеется. А пока не нужно напрягать глаза и света достаточно, стоит вернуться к столь несвоевременно прерванному занятию — записям стихов и прочих важных вещей. Главное — чернил на тюфяк не опрокинуть.
— Как себя чувствуешь? — осматривая утром, спросил Бидлоо.
— Ну, помимо начавшегося нарывчика, — я скосил глаза на предплечье, — кажется, слегка повысилась температура.
— Угу.
— А в целом чувствую себя нормально.
— Будем надеяться, — пробурчал он. — А что это ты писал и чем?
— Механическое перо, — говорю с придыханием и вручаю в руки.
Доктор с интересом осмотрел, пощупал пальцем кончик и хмыкнул.
— Любопытная вещь. Надеюсь, не собственноручно изготовил?
— Нет, — мгновенно сориентировавшись, отказываюсь, — но знаю, где взять еще. Удобная вещь, и не требуется острить.
А что, чистая правда. Ни слова лжи не выдал. Не я делал, и практично. Мало того, я с этого дела до сих пор ничего не имею. Первые же перья ушли со свистом по знакомству. Ректору, парочке знакомых в академии со средствами. Тарасу Петровичу и себе любимому я подарил. В качестве рекламы сойдет.
Ну не станешь же брать с серьезно мне помогшего человека с минимальным жалованьем, как и с отца Германа Копцевича. Постников отказывался взять подарок, да я всучил практически по себестоимости. Ты меня уважаешь? — со слезой в голосе.
Друзья не вырастают на манер сорняков. Доброта и бескорыстие встречаются не часто. Почему не оказать небольшую услугу такому человеку? Не по расчету, а действительно из благодарности. И ему хорошо, и мне приятно. Тем более не зря совершил поступок. Уже назавтра он принес в клюве десяток заказов на подобные перья. Показал знакомым, и те оценили удачную идею. Понтовая вещь, и пока в продаже не найдешь.
Я уже принялся подсчитывать доход после почти двух недель ожидания, но тут мастероватый чухонец на манер преданного пса, умильно заглядывая в глаза, предложил прикупить для самих ручек слоновую кость и покрыть их резьбой, да с прочими инкрустациями. При том он клялся, что на сем мы поимеем много больше. Правда, много позднее. Чуток терпения — и все будет зашибись.
Ему хорошо, надеется показать умения покупателям, создавая не строгую ручку, а предмет искусства. А я продолжаю выплачивать алтын в день с неясной перспективой возврата. А сам на какие шиши жить должен? Капитал из дома утекал стремительно: ведь сам материал тоже не особо дешев. Ну, по моим финансам. А кто и посмеется.
Пока что пришлось занять у Пятухина четыре рубля в два приема. Иначе просто жить не на что. Да и к корове так просто не подпускала старая хрычовка. Как учуяла, что мне нечто надо, уже и бумага с печатью не помогла. А вдруг кормилицу ее сглажу или еще чего сотворю. Еле умаслил. Пришлось выпивку поставить. Много. Она чуть меня, здорового парня, не перепила. Зато у бабы сразу все сомнения отпали. Ничего в России не меняется.
А Федор хороший мужик. Мало что в дом пустил, так еще и с деньгами не жмется.
— Хм, — гулко фыркнул доктор, заставив невольно вздрогнуть. — Князь Гвидон — это Гвидо де Лузиньян, король Кипра?
— А? — Я действительно растерялся, не находя слов. В первый раз слышу про короля Кипра в принципе и Лузиньяна в частности. — Это сказка, — отвергаю. Не слышал я про такого. Короля Иерусалимского знаю — в кино видел. Он еще проказой болел и помер, но не скажешь же Бидлоо о таком. — Честное слово, никаких намеков. Имя под размер подходило, и все.
Сам с ужасом думаю: ну Пушкин, ну сукин сын, подложил мину под воров. Ведь если поковыряться в сюжете, куча намеков вылезает. И царь Салтан явный султан из Турции, и столица у моря, богатого островами. Еще наличие гарема, иначе мотивации «ткачихи с поварихой» провисают. Как бы он сам не спер сюжет из реальной истории. И в мешке турецкие султаны жен топили, и признание друг друга соответственно отцом и сыном — стандартная формулировка вассалитета, тем более на Востоке. Сейчас он ткнет меня носом в очередной намек — и тогда уже легко не отбрешешься.
За окном очень удачно грохнуло, отвлекая Бидлоо от моей сомнительной писанины. Свет появился красный. Вроде на пожар не похоже. Огни повисли в воздухе на манер салюта. Счастливо закричали люди. От боли орут не так.
— Что происходит?
— То есть как? — на этот раз изумился он. — Ея величество Анна Иоанновна, всемилостивейшая наша государыня-императрица изволила свое самодержавное правительство к общей радости двадцать пятого февраля сего тридцатого года, при радостных восклицаниях народа, всевысочайше восприять.
Так вроде уже провозгласили ее однажды?! Или настала инаугурация… То есть, конечно, коронация. Типа с сегодняшнего дня официально правит, а до того присяга не дана. Или цари вообще не клялись в верности народу, а считали нормальным, когда им клянутся?
Ладно, вслух такие глупости спрашивать нельзя. Примут за дурня, и правильно сделают. Нормальный человек должен быть в курсе происходящего в его стране, тем более проживая в столице. Где-то в медвежьем углу еще сошло бы с рук, но я вроде к свету образования тянусь. Совсем я с этими коровами про трон позабыл. Меня же во дворец все одно никто приглашать не собирается — так и не обращал внимания на разговоры. Да здравствует государыня, хоть она и баба!
— Отдыхай, — бросил доктор, покачав увенчанной кудрявым париком головой при виде очередного горящего в небе красного колеса. — Утром зайду, — и, к моему облегчению, удалился, не забрав сказки о царе Салтане.
Ко всему прочему там не только очередные стишата, а дополнительно мое личное творчество. Последние листки совсем не тем заняты. Не хотелось бы, чтобы он себя увидел. Неизвестно, как отреагирует.
Красок я здешних не знаю, привык к заводским и химическим. Тут надо все по новой изучать. Нет ни желания, ни причин для дополнительных трудов. Не люблю всех этих мольбертов и мастихинов. Так и не приучился к палитре. Натюрмортов не выношу, пейзажи вызывают тоску. Предпочитаю портреты людей рисовать карандашом. Говорят, неплохо получается, правда, многим не нравилось. На себя со стороны мало кто смотрит. В зеркале мы всегда с поджатыми губами и настороженным взором.
И еще упорно твердили про малозаметную шаржированность моих рисунков. Типа выпячиваю отдельные, и не всегда приятные, черты. Если и да, то непроизвольно. Без злого умысла. Я так вижу. И сохранять проблема. Там с этим было проще. Лаком картинку побрызгал, под стекло — и не испортится от лапанья пальцами. Здесь пока не придумал, да и, честно говоря, не пытался.
Это не для всех, просто зудит иногда в пальцах. Изображу очередного знакомого и с кем проще разобраться, чем дышит. У меня на целый альбом таких листков с лицами накопилось. От Василия Дорофеевича до доктора.
Показываю далеко не каждому оригиналу. Замечания и обиды мне ни к чему. Это Андрюха настолько счастлив при виде своей рожи, что подарил не задумываясь. Другие могут и оскорбиться.

Глава 15
ПЕРВЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ

— Ты кем себя возомнил, отрок? — умудряясь нависать надо мной, даром что на голову ниже, зловеще прошипел ректор академии.
От того, что он не орал, а разговаривал почти нормальным тоном, только хуже звучало. Крикуны отходчивы и дальше розог не идут.
— Хочу — посещаю лекции, не хочу — пью в кабаке?
Не в первый раз приходится иметь дело с воспитанием со стороны старших по положению и возрасту. Причем в обеих моих ипостасях. И прежней, и нынешней. Лучше не начинать в таких случаях блеять, оправдываясь. Вызывает вместо снижения шторма усиливающуюся бурю. Ты якобы смеешь вести себя отвратительно и действуешь назло. Не осознал всей глубины проступка, а неправомочно считаешь себя правым. Проще помалкивать и слезу пускать. Хотя при моих нынешних габаритах и возрасте плохо смотреться станет. Ну повинюсь слегка. Потом. Когда устанет нудеть.
— Кто позволил отправляться в гошпиталь и вести там какие-то сомнительные исследования?
А вот это уже совсем обидное вранье. Не верю, что он совсем не в курсе подробностей. А те достаточно многообещающи. Впрочем, как и следовало ожидать. Маленькая язва на предплечье увеличилась не очень. Три дня мне было натурально паршиво, но затем прошло. Язвочка потемнела, засохла, на двадцать первый исчезла полностью, оставив после себя на коже небольшой шрам. Неделю я прождал, затем произошло нужное событие. Кто-то из работающих в госпитале обнаружил больного оспой. Уже не вдвоем, а в присутствии кучи свидетелей я повторил малоаппетитный опыт, на сей раз втирая рядом с прежним местом струпья оспы натуральной.
Приятного в процессе крайне мало. Совершенно не хотелось превращаться в жуткое существо, все покрытое пузырями с гноем и струпьями, которое я обнаружил перед собой. Честное слово, не брезгливый, да и невозможно жить в это время, воротя нос при виде текущих по улицам помоев. Проще сразу повеситься. Как в Парижах, из окон не выливают, но это, похоже, единственное отличие по части чистоты. На самом деле чуть ли не с Алексея Михайловича существует указ о вывозе всевозможного дерьма из города. Он как-то вышел из Кремля — и плохо стало бедолаге от тяжелого запаха на улицах столичного града.
— Иметь после этого наглость заявиться и спрашивать о жалованье ученика. Ты когда в последний раз посещал занятия, скотина?
Только не особо выполняется любой приказ в России. Все норовят сжульничать, а то золотарю платить надо. Еще чего! Особо ушлые хозяева выкапывают яму во дворе и сливают туда, а затем, как переполнится, закапывают. Весной все это проседает и течет наружу из-под ворот. Человек способен ко всему притерпеться, но это же зараза разносится по городу! Сами себе творят гадость. И не вразумить их никак, раз уж царские указы не действуют. Только бить, если не кулаком, так по мошне, однако не мне этим заниматься.
— А уж вовлекать в данное подозрительное действие посторонних людей! Уму непостижимо! Куда катится мир! От доктора Бидлоо я ничего хорошего и не ожидал. Он вечно норовит сманить учеников, но ты же должен думать! Ведь приняли недавно и записали не в младший класс. Как отплатил, паршивец?! Еще и товарища оторвал от занятий!
Ну, допустим, никого я не соблазнял и даже не собирался. Честно провалялся в полной изоляции в той каморке две недели. Температура слегка поднялась, но ожидаемых без особой радости стандартных болей в конечностях, головокружения и рвоты не последовало. Все прошло на удивление мягко. Ни сыпи, ни прочих гадостей. Для гарантии прождали еще две недели — и вышел я из изолятора абсолютно здоровым, по мнению Бидлоо.
Последовавшей неожиданно просьбы от Павла Иванова проделать с ним очередной опыт я сперва не понял. Он долго не раскалывался, но, похоже, предпочел бы сдохнуть от оспы, чем опять идти сражаться с преподавателями риторики и философии. Тем более латыни. Довели его современным образованием до точки, за которой следует петля. Я таких штук не понимаю, но депресняк страшное дело. Таблеток для излечения от боязни Порфирия еще не изобрели, зато мне оказался очень в жилу первый доброволец, готовый на все.
— Да за такие вещи и карцера мало. Гнать положено из академии, немедленно!
А вот это уже неприятно. Не так сильно, как первоначально, когда не знал куда податься, и все-таки ломает планы. Я сумел в госпитале зацепиться, и не выгонят, но совершенно не ко времени останусь без денег. Становиться в прямое подчинение Бидлоо и терпеть еще и его дурной характер не тянуло. Да и не чувствовал в себе столь нужного для ковыряния в трупах интереса к внутренностям человека. Медицинский факультет не по мне. Ну не ощущаю призвания к заучиванию частей скелета и симптомов болезней. Моментально обнаруживаешь у себя все законспектированные хвори.
К сожалению, выбора особого нет. Или Славяно-греко-латинская академия еще год-другой, или полностью переключиться на оспу и иные инфекции. Пастер врачом точно не был, и ничего, умудрился стать великим, продолжая смиренно выслушивать бушующий ураган, спокойно размышлял. Неприятно зависать меж двух стульев. Упрекнуть себя тем не менее не в чем. Я сделал правильный ход. Сразу трех зайцев убил. Устроил прорыв для людей, создал имя лично себе и убедился в полном отсутствии контроля со стороны забросивших сюда.
Других вариантов с многообещающим будущим у меня по-прежнему не имелось. Больше всего занимал статус при изгнании из палат знаний. Я оказывался подвешенным в воздухе. Не крестьянин, не мещанин, не дворянин. Подозрительный бродяга. А такого могли и в солдаты забрать запросто. Вот уж куда не рвался — всю оставшуюся жизнь ходить по команде. Кроме того, смертность на войне жуткая, и в операционной отсутствует простейшая антисептика и гигиена. Страшно представить, что произойдет, заболи зуб.
— Если в течение месяца не сдашь все пропущенное, — сказал, наконец успокоившись, ректор, — выгоню! Ступай сей же час в класс!
Он как-то подзабыл, что занятия скоро закончатся. Еще четверть часа поорет — и я свободен на сегодня. Все разбегутся. Хм, а ведь мысль…
— Я не мог прийти на учебу при опасении разнести заразу среди людей, — говорю, набычившись в ожидании продолжения разноса. — Неужели, заболей по-настоящему, вы потребовали бы продолжать посещать занятия, невзирая на инфекцию? И нельзя сейчас оставить Иванова без внимания. Заходить к нему могут лишь переболевшие.
— Упрям и нагл, — с легким сожалением в голосе констатировал отец Герман. — Исправлять придется поркой. Усиленной.
Тут больше было угрозы, чем практики. Сам он редко отправлял воспитанников на экзекуцию. Для того существовали другие.
— Токмо из-за твоей одаренности и терплю урода. — И он швырнул мне в лицо какие-то печатные листки.
Я поймал парочку и, заглянув в текст, обнаружил знакомый кусок: «Теперь можно считать доказанным: если в организм человека ввести ослабленных микробов, то в нем выработаются сопротивительные силы, позволяющие организму перебороть болезнь с минимальными затратами». Это все я писал самостоятельно, однако под редактурой Бидлоо. Вопреки предложению поставить свое имя под публикацией, он гордо отказался, заявив о моем честном приоритете на данном направлении и высокой самоотверженности, с какой подвергся нелегкому испытанию. Мне аж неудобно стало.
Я все равно не поленился в начале статьи вписать искреннюю благодарность доктору за огромную помощь в столь важных и полезных для народа и государства Российского опытах. А заодно и лично ректору Славяно-греко-латинской академии отцу Герману Копцевичу за полученные знания и личное участие в моей судьбе.
Лишний прогиб перед начальством не беспокоит, а польза могла выйти весомой. И судя по происходящему — сработало. Конечно, куда правильней было бы упомянуть Тараса Петровича Постникова, да вряд ли ему это понравилось бы. Он действительно не имел права сводить меня с доктором без разрешения. Могли и для него последовать неприятные действия со стороны ректора. Мне легче принять негодование, а ему деваться некуда.
— Большое спасибо, — бормочу, — отец Герман.
Приложение к «Санкт-Петербургским Ведомостям»! Теперь я наверняка попал в историю, и уже не вырубишь моего участия в первых прививках от оспы. Надеялся, но не рассчитывал так скоро увидеть напечатанной статью. Хм, еще и с комментариями Бидлоо. Очень приятно отозвался о методе и поступке, когда лично на себе испытал. Приятно, черт побери, пусть и знаю в душе: не мое открытие. Все же труд приложил и рисковал. Мало ли что там статейки из Интернета говорят. Подробностей они не приводят. А что от вакцинации и в двадцать первом веке умирали, в том сомнений нет ни малейших. Без удачи и в луже утонешь.
— Я могу оставить себе?
— Бери и убирайся, — махнул он без особой злости. — В гошпитале отныне работать станешь токмо после занятий. Усвоил?
Он кинул на стол два рубля. Обалдеть. Уже и не рассчитывал на столь огромную щедрость. Рассуждая логически, отсутствовал на занятиях — нечего претензии предъявлять. И где-то на заднем плане забавная мыслишка: а не получает ли ректор дополнительный доход с каждого выбывшего или сачкующего? По спискам они числятся, казна платит, а он в карман кладет. Тогда вдвойне хороший человек.
— Спасибо, — повторяю с радостью.
Фактически мне дан зеленый свет на дальнейшие опыты, и попутно никто изгонять из стен сего заведения не собирается. Значит, я могу рассчитывать на выплату жалованья, что в моих стесненных обстоятельствах не последнее дело и в дальнейшем. Он понимает: пинок под зад не изменит уже ничего, зато я могу уйти на довольствие к Бидлоо. А результаты учебы… Поглядим по ходу. А то в последнее время совсем запустил занятия.
— И не рассчитывай на доброе отношение в дальнейшем! — просвистело уже в спину.
Я шел по коридору, и на меня оглядывались, почтительно здороваясь. Эге, а слухи распространяются с немалой скоростью. Я, похоже, со своей деятельностью попал в разряд уважаемых. Завтра с утра, подумал с тоской, пока раскланиваюсь с ним, Крайский на моей заднице попробует отыграться.
Ишь, как зырит, гад. Сразу видно, мечтает грязным сапогом в душу влезть. И все с подковырками, а не просто. Неприятно, но непоротых в классе в принципе не бывает. Другие времена, другие нравы. Приходится терпеть. Вежливо попрощался, благо правильно рассчитал окончание занятий, и отправился по хорошо известному адресу.
— Михаил Васильевич пришел! — завопила малявка, возившаяся в огороде, обнаружив меня у калитки.
Так и не вспомнил, как ее зовут. Все три жутко похожи друг на друга — белобрысые, с косичками и вечно возятся по хозяйству. Я в их возрасте беззаботно играл на компе. Даже неудобно. Обращаюсь без имени, когда приходится. Андрюха на остальную компанию совсем не похож. Я бы заподозрил происхождение от другого отца, но скорее всего — просто потому что пацан и старше.
Почти сразу из дома появились две остальные, а сзади следовала мать. Все дружненько поклонились чуть не в пояс. Первое время все хотелось сказать «не придуривайтесь», но я научился вовремя прикусывать язык. Уважение оказывают, а не издеваются. Акулина Ивановна числила меня чуть ли не благодетелем своего семейства, о чем громогласно заявляла при каждом удобном случае. В каком-то смысле так и было. Андрей у меня состоял на побегушках, за что я его кормил, поил, воспитывал, пытаясь учить уму-разуму.
— Все ли в порядке у вас? — спрашивает очень серьезно.
— Спасибо Господу нашему, — отвечаю автоматически.
— А здоровье ваше? — Про мои опыты не могла не слышать от сына. Он в курсе всего. Да и не скрываю.
— Лучше не бывает!
На самом деле это он меня просвещал в разных тонкостях городской жизни и давал советы. С мальчишкой проще. Он все несуразности и оговорки списывал на мое деревенское происхождение и явную гениальность. Как выяснилось достаточно быстро, у здешних аборигенов она числилась где-то по соседству с юродством. Слово достаточно многосмысловое и вовсе не сумасшедшего означает. Правильнее — обладающего неким божьим даром. И совсем не обязательно ползать при этом в лохмотьях у церкви и завывать.
Еще чухонца ей на квартиру подсунул. И опять же сам фактически платил за него. Но главное, почему Акулина Ивановна меня возлюбила, — это за случайно сорвавшееся в очередной раз откровение. Возле базара торговали всякой снедью за малые деньги, и никаким гамбургерам здесь не светило. Только помимо отсутствия картошки много чего не имелось. Помидоры фиг с ними, тоже из Америки вместе с кукурузой. Но почему семечек не вижу? Или масло подсолнечное? Вечно все на жире жарят да еще экономят и на старом, отчего изжога.
Вот я и спросил, почему, собственно, пирогами торгуют, а пельменями нет. Их же варят, да ничем не хуже. А если правильно подойти к делу — не обязательно мясо в качестве начинки. Что угодно. Женщина заинтересовалась и стала выяснять, что такое пельмени. Она в первый раз слово услышала.
Поскольку за мной до сих пор каратели из будущего не заявились, я забил болт на все опасения насчет убийства бабушки и вмешательства в прошлое. Объяснил, как мог, о чем речь. Это же не про физику с химией рассказывать. Элементарные вещи. Что добавлять в тесто, чтобы оно вышло тонким, неизвестно, зато форму изобразил, как лепить, используя стакан, и защипывать. Стеклянный в хозяйстве отсутствовал, обошлись глиняным. Им кружочки делать оказалось тяжелее. Края не такие ровные и тонкие. А про тесто она и так все знала.
— А у вас как? Дети здоровы?
— Вашей милостью сыты.
Сготовила и на продажу пошла. Ни лицензий, ни налоговой инспекции, если места постоянного не имеешь. Широко живут люди в России. Как при том такие бедные все, я так и не разобрался. Деньги на каждом шагу валяются, подбирай и карманы набивай. Одна беда — чтобы то же мясо для начинки приобрести, бабки нужны. Пусть и не с президентами, а по тутошним понятиям все одно немалые.
Опять одолжил, оставшись ни с чем. В одном месте беру, в другом сам даю. Что я, не человек, что ли? Ну честное слово, неприятно, будто не девочка, а скелет ходячий. Всем помогать и не собираюсь, но знакомым готов. Потом, правда, честь по чести все вернуть хотела, ну да я не взял. Типа в долю вошел. Теперь могу бесплатно в углу ночевать в любое время. Заодно и обстирают. Ну и не суть. Помог людям, и хорошо. Миллионов на том не сделаешь, но хоть перестали с репы на капусту перебиваться.
— Лехтонен дома? — поспешно осведомляюсь, не дожидаясь новой порции вопросов. Ей-ей, про погоду и виды на урожай неинтересно, и своего хозяйства не завел, а про тятю не слышал давно, так что любопытство неуместно. Всего одно письмо и пришло. Да и куда больше, мы не в двадцать первом веке. Неспешно существуем.
— Осип Турович работают, — степенно доложила.
Каким образом Йоэль превратился в Осипа, мне неведомо.
Вот с отчеством проще. Папа у него имел странное для моего уха имя Туре. Отсюда уже недалеко и до нынешнего прозвания.
— Да, Акулина Ивановна? — вежливо спрашиваю, уловив, что с дороги она отодвигаться не собирается. — Вы чего-то хотели?
— Ну-ка, девочки, — подталкивая сестер, приказным тоном сказала, — помогите Таньке.
Это, оказывается, и есть та первая, потому что они послушно направились копаться в грязи. И ведь не лупит, а слушаются.
— Правда, — сказала женщина негромко, — что мой Андрюха гуторит?
— Это в смысле о чем? — с опаской переспрашиваю. Ежели про большие средства, то фиг ей.
— Будто вы, Михаил Васильевич, лекарство от оспы придумали? Немцы не смогли, а вы — да?
— А! Ну не совсем так. Не лекарство. Если заболеешь, не поможет. Заранее надо. Тогда не произойдет болезни.
Она неожиданно рухнула на колени, хватая меня за руку и норовя поцеловать.
— Вы чего? — отдергивая машинально и в натуре испугавшись бормочу. Сбрендила, что ли? — Встаньте, дети смотрят!
— Спасите, — ползая на коленях, всхлипывала она. — Умоляю! Что угодно для вас сделаю.
— Да кого я спасать должен?
— Детей моих. У меня все родные от этой напасти преставились, одна я жива осталась. Девчонка еще была. Не переживу, если снова приключится. Не откажите в просьбе, — и слезами заливается.
Ну прямо, стану я отталкивать такой удачный случай. Двоих недостаточно. Нужно больше привитых. И дети — хорошо. Общая картина течения болезни может разниться. Но проверять на оспу я уже не стану. Нет.
— Хватит, — погладив ее по голове, говорю, — перестань. Почему я должен отказать? Завтра после полудня приходите во флигель в госпитале. Все вместе, ага?
Она быстро-быстро закивала, по-прежнему норовя поцеловать руки.
— Я сделаю все, только несколько дней они должны лежать под присмотром. Вы же болели раньше?
— Да-да!
— Ну, значит, вам и не страшно. А кто за детками лучше поухаживает. Э… может, лучше с Андрюхи начнем?
— Всех, — страстно воскликнула, — и его тоже! Сделай, Михаил Васильевич, и я, и они до смерти за тебя молиться станут.
Вот больше всего мне не хватает ваших молитв.
— Завтра. И вставай, — приказал, поспешно смываясь в дом.
Мой личный чухонец почтительно поднялся, приветствуя. Даже оставил на краткий срок очередную резную ручку. Извинился и отвалил в сторонку, позволяя внимательно изучить. Все же он настоящий мастер. Простенькая вещь, а смотрится изящно и оригинально. Вся в завитушках и с инициалами.
— Под заказ делаю, — признался Йоэль. — И оплата соответствующая.
Он был явно горд собой и, выкладывая зазвеневшее серебро на верстак, аж напыжился. Я тщательно пересчитал, раскладывая кучками и мысленно определяя, куда девать.
— Здесь и мой возврат на харчи, и за материал, — предупреждает.
Понимающе киваю, продолжая увлекательный процесс определения дохода. Кажется много, а после возврата долгов останется на все про все цельный рубль и семнадцать копеек. Это меньше, чем я сегодня выцыганил у ректора. Папаша долго и весело смеялся бы над таким бизнесом. Он за гешефты, приносящие меньше пятидесяти процентов, даже не брался. А я, считай, в убыток работал, если бы Герман неожиданно не расщедрился. Лесть все же великое дело. Нельзя забывать начальников, а то они припомнят. Настучат молотком по голове без промедления.
— Мне нужен помощник, — сказал чухонец серьезно. — Один уже не справляюсь. Три заказа сегодня, и нельзя упустить. Деньги хорошие сулят.
— А твой новый подмастерье того, не уйдет, научившись ладить перья самостоятельно?
— Рано или поздно скопируют подражатели, — сказал с непробиваемой уверенностью то, о чем я и сам догадывался. — Выходит, надо суметь снять навар первыми.
— Андрюху приспособь.
— Нет, у него терпение отсутствует. Здесь другой характер нужен.
— Кто-то на примете?
— Есть хороший парнишка.
— И платить станешь со своей доли!
— Чего вдруг?
— Так работа твоя, — хмыкаю, — деньги на первый случай и идея — мои. Доход пополам. Мы же договаривались.
Он постоял, хмуря лоб, и скривился.
— Несправедливо будет. Мы, — сказано с нажимом, — нанимаем работника. Так?
— Ну да.
— Я его учу, а ты что делаешь?
— А я работу тебе дал, — говорю со смешком. — Накормил, напоил, спать уложил да еще пятки почесал на ночь.
— Насмешничаешь, Михаил, — обиженно бурчит.
— Так плакать все время — грустно жить. Ладно, хоть и не принято подмастерьям жалованье выдавать, но мы с тобой будем справедливы. Тот же алтын, и пополам от обоих. Ты нашел, сам за него и отвечать станешь.
— Конечно.
— И если в следующем месяце моя доля меньше трех рублей будет, с тебя спрошу.
— Договорились, — протягивая руку, согласился Йоэль. — Сделаю. И свыше тоже. А, — задерживая ладонь в своей, просительно сказал, — что ты там обещал насчет других идей?
— Уже заскучал? Ладно, — соглашаюсь. — Смотри. — И быстренько нарисовал на извлеченном из кармана обрывке бумаги безопасную булавку. В закрытом и открытом виде. — Размер может быть самый отличающийся, — объяснил. — От самых маленьких до огромных. Главное — пораниться невозможно. Скрепляет вместе вещи или держит незашитую ткань. Должны портнихи оценить, нет? Проволока нужна подходящая. Чтобы гибкая была и не ломалась.
Он смотрел застывшим взором, изучая простенький чертеж. Потом хрипло сказал, ни к кому не обращаясь:
— Испокон веков самое сложное — сделать нечто простое и каждому нужное. Потом смотрят и удивляются: как догадался? — Повернулся ко мне и с ощутимой обидой: — Почему ты первый, ведь совсем ерунда! Замечательная придумка, только это не ювелирная работа. С совсем другими мастерами говорить стоит. И я знаю, к кому обратиться.
— Доход пополам?
— Ай не обижу, — рассмеялся чухонец. — Правильно провернуть — и голодать никогда не будем. Ты мне здорово помог, а Лехтонены добро помнят.

Глава 16
ВАКЦИНАЦИЯ И ПЛАНЫ

— Точно личико не испортится? — настойчиво требовала мадам, нервно колыхаясь всеми многочисленными килограммами и заглядывая мне в глаза.
Тут вообще чем люди богаче, тем солиднее. А понимают под этим лишний вес. Тем более что женщины мало двигаются и любят поспать после обеда. Раньше не доходило выражение «рубенсовские женщины» — теперь очень ясно понял. И ерунда, что здесь не Европа. В мое канувшее неизвестно куда время в Индии то же самое происходило. По морде судили о богатстве. На другую бабу и смотреть тошно из-за толщины, а мечтает о красоте.
Хотя, может, это я ненормальный, со старыми представлениями о правильной фигуре. Михайле бы сошло. Прислушался к реакции организма и убедился — его тоже не привлекает. На симпатичных гормоны срабатывают независимо от моего желания. Это непроизвольный процесс. Так что пусти его выбирать — и на эту квашню не клюнет. Конечно, девка должна быть крепкой, с широкими бедрами и здоровой, чтобы рожать могла и вкалывать. Вполне нормально, но туша подобного объема его скорее отталкивает. Не вспоминая уже про запах изо рта. Жуть.
— Ну вы же читали, — профессиональным тоном продавца гербалайфа, готового на что угодно, лишь бы поставить на деньги, произносит Павел. Где набрался — неизвестно. Неужели подхватил у меня? — Вот здесь, видите? — И он демонстрирует шедевр рекламной мысли — отпечатанную листовку с радостным известием о спасении девушек от лап не просто смерти, а разочарованных женихов. Иногда это хуже.
— Метод проверен лучшими врачами Москвы, апробирован, сиречь испытан в гошпитале, и дал самые лучше результаты.
По зрелом размышлении я решил не звать людей обещанием помочь, а напротив, требовать с них деньги. Бесплатное редко кто ценит. А отдай свои кровные — тут сразу по-другому смотришь на прививку. Конечно, прежде чем выложить на стол полновесные рублики, некоторые готовы из тебя всю кровь выпить. Поэтому я и спихнул столь важное мероприятие на Иванова, предварительно тщательно проинструктировав и показав на практике, как правильно обращаться с посетительницами. Потому что ударил по самому больному — желанию остаться красивой.
А уж печатное слово на них действовало изумительно. Большинство не привыкло сомневаться в подобных вещах. На базаре обязательно объегорят, то каждый в курсе. Так принято, и правила игры неизменны. Не дай себя обмануть. А я попытался применить новое убойное оружие, пока неизвестное широкой общественности. И пошло. Не сразу, правда.
На рекламу в виде листовки реагируют на манер баранов. Сначала ступор, затем длительное раздумье. Через пару дней началось паломничество. Сто раз одно спросят, и не надо нервничать. Они не тупые. Они хотят убедиться, что не накалывают.
Зато когда первые девицы вышли из моего флигеля целыми и здоровыми, а на парочке дворовых девок, предоставленных алчущими сохраниться, была повторена процедура заражения без малейших последствий для внешности, всерьез прорвало. Пошли потоком. Пришлось даже ставить на очередь. Мы физически не способны справиться с наплывом.
— Ни разу сбоя не произошло, — продолжает Павел вещать, глядя через голову клиентки на меня жалобным взором раненого оленя. — Все довольные уходят.
Не удивлюсь, что он просто бабе понравился, и она достает без причины. Павел канает у московских купчих за красавца и усиленно пользуется представившимися возможностями. Округлел, заматерел и больше не вздрагивает при виде письменных текстов.
Попутно и академию перестал посещать, за что я удостоился еще одного мощного разноса от ректора. Но здесь я на стороне Иванова. Пользы от пребывания в стенах учебного заведения минимум, а я без него совсем бы зашился. Так что спокойно плачу ему жалованье в трехкратном размере по сравнению с академическим. Человек доволен — и мне хорошо.
— Ни немцы, ни прочие англичане не додумались до вакцинации…
Я с оторопью выяснил задним числом: «вакцина» происходит от греческого слова vacca  — «корова». Данный язык мне неведом, но, оказывается, со своими буренками угодил точно в цель, нимало не стараясь.
— …Зато, увидев, поразились и поклонились Михаилу Васильевичу за ум его светлый и талант непомерный. Теперь и они станут внедрять у себя. Впервые со времен Петра Великого наш лекарь переплюнул заграничных. Даже у Ивана Грозного был чужеземец.
Если и правда, тут уж пахнет преувеличением и лестью. Заходили пару раз из Немецкой слободы и расспрашивали. И Бидлоо приводил, но они людей, не окончивших университета в каком-нибудь занюханном Потсдаме, за врачей не считают и с ходу отвергают предложения, не укладывающиеся в их зашоренное сознание.
Именно потому я предпочитаю не брать студентов из госпиталя, а обходиться своими силами и знакомыми. Андрюха с Павлом не станут кривиться и цитировать неведомых средневековых авторитетов про соки в человеческом организме и миазмы в воздухе. И кровопусканием излечивать не посоветуют. Скажу — сделают. Точно в соответствии с инструкцией. Вместо большого надреза и внесения гноя на нитке, небольшой наклонный прокол кончиком ланцета, и вводить самое минимальное количество гноя.
И если посмеют не выполнить хоть чего-нибудь с третьего раза — расстанусь с непонятливым навсегда. Как в анекдоте про ковбоя, считаю до трех — и каждый в курсе зачем. Перед угрозой байкой поделился, заменив на барина с женой. Мораль усвоили. Еще через недельку услышал от совершенно постороннего, а через две — баба на базаре уверяла про лично знакомых. Так, видимо, и рождается народный фольклор.
Прошел к столу, с размаху швырнул на него свой гроссбух и уселся на поспешно оставленный стул. Субординацию Иванов вызубрил навечно при помощи драной преподавателями задницы, да и счастлив свалить на меня данную проблему. Надоели. Хотел подбить итоги за прошедший год, а тут опять морочат мозги.
— Вот здесь, — открывая книгу и поворачивая к женщине, говорю, — полный список получивших у меня новое лечение. На сегодняшний день шестьсот пятьдесят два человека. Дети, женщины, мужчины. В основном молодые, ведь чаще всего оспа рано или поздно навещает всех и оставляет на лицах следы. Задним числом этого уже не исправить никакими лекарствами. И пудра не скроет ям на коже, — добавляю с удовольствием, капая попутно на мозги. Одежда на ней не из бедных, выходит, подоить не грех. — Но есть все же разного возраста. Имена, адреса, происхождение. Видно хорошо?
Она непонимающе согласилась, щурясь на строчки. Как бы еще и неграмотной не оказалась.
— Замечательно. А здесь, — извлекая из ящика стола еще один толстенный фолиант, содержащий подробные записи о течении процедуры по каждому и раскрывая, — тут дата введения вакцины и последствия. Осложнений не случилось ни одного. Можете назвать наугад страницу и строчку, я продиктую, куда идти. Там подробно расспросите.
Если, конечно, общаться захотят. У некоторых спесь так и лезет наружу. Особенно из дворян.
— А нам, извините, некогда — множество страждущих вынуждены держать в очереди. Рук только две, и не разорваться.
— А…
— Стоимость зависит от возраста, состояния здоровья и готовности выполнять предписания. Некоторым я сразу отказываю, невзирая на предложенные суммы.
Но, собственно, только дважды. Уж больно много претензий имели, да и насчет оплаты шибко торговались. Сделал из них наглядный пример. Посмел бы кто с доктором Бидлоо спорить и требовать чего-либо. Я очень даже верю, что и Петра Алексеевича заставлял глотать разные гадости поперек воли монаршей. Заодно постарался, чтобы слух разошелся пошире. После всерьез зауважали. Теперь стоит слегка пальцем погрозить — и клиенты рот на замок запирают.
— А…
— Слуг или компаньонку можно с собой взять. Питание обеспечивается по соглашению. За дополнительную плату. Конкретную цену обсудим, когда вы наконец решитесь и точно будете знать, чего хотите. На том, думаю, закончим. До свиданья! — потребовал с нажимом.
— А не сильно грубо, Михаил Васильевич? — спросил Павел с сомнением, когда дверь за посетительницей захлопнулась.
В последнее время он упорно называл меня по отчеству даже без посторонних. Собственно, теперь все так обращались, за исключением ректора. Признание заслуг и наличие немалых денег.
— Мало у нас, что ли, в очереди? — бурчу с отвращением. — На три месяца вперед прием расписан. Сдалась нам эта баба. Кстати, вздумает вернуться — возьми с нее по высшей категории.
— Не понимаю я вас иногда, — с огорчением сознается Павел.
— А что?
— Ну вот зачем вся эта морока — с одних брать больше, с других меньше и запрещать делиться с подругами и соседями. Эта… финансовая тайна. Не проще одинаково? Да и жить легче. С каждого червонец — и никаких дробей.
— Кто с сотни не обеднеет, а кому и рубль неподъемные деньги. Люди должны платить ровно столько, сколько потянут без тяжкого напряжения. Потому и секрет. А то получим недовольство от богатых: почему другие меньше заплатили. Придется поднимать цены, и бедные лишатся доступа.
— А кто понравится, можно и скидку сделать?
— Я зачем Андрюху держу? Чтобы справки наводил. Богат человек, неприятен или еще какая хвороба в голове. Нам сложности с высокопоставленными или вредными козлами нужны?
— Нет, — соглашается.
— То-то и оно. Люди разные бывают. Другому надо красную дорожку расстелить и пятки почесать, лишь бы довольным ушел. А кто-то человек неплохой да в затрудненных обстоятельствах. Я к нему с уважением — он мне услугу с удовольствием.
— Да? — спрашивает с сомнением.
— Да! Это и называется правильный менеджмент. То есть совокупность методов и принципов управления. Открывая дело, и не столь важно какое, думай в первую очередь не про хапнуть много и сразу. Порой правильнее взять меньше и догнать с оборотов.
— Ну у нас все равно больше определенного числа вакцинаций не сделаешь.
— А почему нельзя сразу сотню обработать, а? Быстро, и полные карманы рубликов.
— Так положить негде.
— А снять помещение побольше где-нибудь в Москве? Неужели не думал?
Он ощутимо покраснел. Похоже, действительно нет. Исполнитель хороший, а инициативы ни на грош. То ли выбили из него в академии розгами, то ли от рождения такой. Вот Андрюха совсем другой коленкор. Человек с шилом в заднице. Что называется, гиперактивный. Повсюду нос сует. У него авантюризма и рисковости — через крышу. И мозгой нехило шурупит. Как дошло насчет коров и их болезней, удачно предложил не искать больных, а заражать здоровых телят. Они же не дохнут, и даже надои не падают. Я не додумался.
Со временем сыпь исчезает, второй раз использовать для получения вакцины нельзя, так продает и умудряется на этом навариться. Теперь у нас целое стадо здоровых и постоянный доступ к больной скотине. Удобно и безопасно. Я точно знаю, что передаю самородную коровью оспу, а не сап какой.
Заодно и молоко с сыром, творогом и прочими продуктами через Акулину Ивановну в продажу идет. Девочки ее при деле, убирают в госпитале и в качестве нянечек трудятся. То горшок вынести, то белье на кровати поменять или пол вымыть. Они же через процедуру прошли и не боятся заразы. А здесь я им плачу, да и чаевые перепадают от клиенток. Чаще вещами, чем деньгами. Короче, семейный подряд. Никто из их фамилии не остался в стороне.
А Андрюха со временем стал незаменим. Все разведает и доложит. Особенно по части денег. Сам воровал и насквозь видит, когда на руку кто нечист. Можно не проверять — не ошибается. Только я все равно провожу расследование. Для справедливости и чтобы не рассчитывал на полное доверие. Сегодня не врет, а завтра?
— Пока не накоплено достаточно данных, я не хочу расширяться. Стоит выпустить из рук контроль — и моментально найдутся подчиненные, не желающие исполнять инструкции, а думающие, что они самые умные. Перестанут кипятить инструменты, мыть помещение с уксусом и руки тоже. А претензии за занесенный сифилис предъявят лично мне!
Ага, кажется, дошло. Смотрит ясным взором, а не как перед Порфирием в ступор впадает от выговора. Будем надеяться, отойдет и примется шевелиться, а не исключительно по команде вкалывать. За тем и объясняю.
— Я хочу правильно натаскать тебя — и лишь после взять другого дополнительно. И не кого попало. Человек обязан быть честным, добросовестным и сообразительным.
К сожалению, мне с этим не везет. Ни у одного моего знакомого, помимо Тараса Петровича, все три качества не сходятся одновременно. У Андрюхи плохо с первым, у Павла — с третьим. Это не означает, что один моментально украдет, а второй все завалит, но до поры до времени пускать на самотек нельзя.
— Нет кого на примете?
Он подобрался незаметно для себя. Ага, наличие подчиненных — другой статус и иные деньги. Я уже могу себе позволить такое. Достаточно заработал даже за вычетом кучи расходов. А дело на удивление прибыльным вышло.
— Есть, — ответил практически сразу. — Журавлев и Пальчиков.
Обоих я помнил, хотя особо и не общался. Вроде нормальные ребята. Звезд с неба не хватают, но без подлянки. В доносах не замечены.
— А что нам скажет на сманивание отец Герман?
— Вы же не собираетесь идти по духовной стезе, Михаил Васильевич.
— Нет, конечно.
— Так зачем зря тратить силы в академии? Не за рубль же дополнительный в месяц. — Он криво усмехнулся, типа подколол.
Я и сам не знаю зачем. Лишние проблемы и дополнительные занятия. Пользы от них минимум. Зато утро вечно занято и дополнительная нагрузка. Проблема в другом. Тятя вторично на год поручился насчет подушных выплат. А дальше? Мне сегодня не проблема отправить домой искомую сумму. Рубль с небольшим не такие уж ужасные деньги по моим доходам.
Только вот невзирая на честный возврат и компенсацию, он пишет, требуя вернуться. Якобы опасности больше нет. Прямо ничего не сказано, очередные намеки.
Очень даже понимаю желание вернуть сына. Третья жена преставилась при родах, оставив девочку, хочет опору из родни рядом иметь. Только мне оно сдалось — опять под отцовскую руку и команду? И ведь не откажешься прямо, обхожусь отговорками. А попадет ему вожжа под хвост и откажется вновь заплатить налоги за меня, что будет?
Я нынешние законы очень плохо представляю, несмотря на попытки разобраться. С приличными адвокатами на Руси тоже швах. Посоветоваться с кем-то нужно, и уже давно. Беда, что дело у меня достаточно скользкое и причин придраться при желании сколько угодно. Кто я буду, торгующий крестьянин, купец али посадский мещанин? Права и обязанности у всех разные. Папаша правильно учил: «Незнание закона не освобождает от ответственности. Зато дорогой юрист отмажет от чего угодно».
— Мы с тобой при академии числимся и попутно непонятно чем занимаемся, — выложил свою старую думу. — То ли ремеслом, то ли торговлей. Экзаменов врачебных не сдавали, так что пусть и при госпитале, но не лекарскими делами. А Петр Алексеевич еще в семьсот девятом году какой указ издал?
— Да он постоянно…
— Всем торгующим и занимающимся промыслами разными надлежит приписываться к посадским людям.
— И что?
— А не лучше в купцы записаться?
— Да нет особой разницы, — удивился он. — Подушный налог все платят.
Опять я чего-то не понимаю и спрашивать боюсь, чтобы не показать отсутствия элементарных знаний. За членство в купеческой гильдии положено платить. Во всем мире так. Да и у русских ничем не отличалось. Были же купцы первой, второй, третьей гильдии. В фильме видел. Чем выше гильдия, тем больше прав. Не зря платят: в обмен нечто важное и полезное получают. А что? Они такие вещи и конкретные льготы с детства усваивают, а я каждый раз впросак попадаю. Ха! А чего я мучаюсь?
— Тогда тебе поручение, — говорю вслух. — Вызнай у судейских, только из самых пройдошливых, — подчеркиваю, поднимая для этого руку, — как мне столь странное дело оформить, чтобы комар носу не подточил. Чтобы не прибежали завтра доктора с официальным запретом, объявляя шарлатанами. Ну и мы внакладе не остались бы. Я говорю именно «мы» не случайно. Давно пора тебя с жалованья на партнерство переводить. Не меньше моего трудишься.
На самом деле здесь он проводит времени гораздо больше, и вся административная деятельность на его шее. Мало мне академии — так помимо вакцинации еще и другие проекты крутятся. Лехтонен здорово расширился и начал заниматься настоящими ювелирными поделками. Опять же с меня материал, но в целом неплохой результат вышел. Перья клепают теперь работники на жалованье, и расходятся они широко. Правда, и подражатели объявились.
Еще дополнительно булавочное производство и в перспективе колючая проволока. Для оград самое то. Дорого, конечно, по здешним понятиям, но это уже дело мастеров — прикидывать насчет производства. В связи с этим еще одни партнеры появились — братья Демид и Козьма. С фамилиями здесь плохо. Большинство прекрасно обходится без них. Вот у дворян это предмет гордости. А в деревне и так все знакомы, и, кто кому кем приходится, не перепутают.
Ну да ладно. Главное — понемногу в мой кошель капает с трех сторон. С вакцинирования, безусловно, все перекрывает, за год чистого дохода страшно сказать сколько. Запросто деревеньку прикупить могу. Жизнь определенно налаживается.
— Ну, собственно, и все. Обход через час. Отдыхай пока. Хочешь чего уточнить? — спрашиваю, обнаруживая топтание с ноги на ногу вместо отваливания в коридор.
— Терентий бает, надо дальше идти, — не глядя мне в глаза, тихо сообщает огромную новость. — На коровах далеко не уедешь.
— Это который с трубкой и любимец Бидлоо?
— Он самый.
— И чего к тебе подошел? Впрочем, без разницы. Выкладывай.
— С людей-де струп брать надо, — советует, — и следующему втирать в рану. Непрерывная цепочка же выйдет. От переболевшего к новому.
И откуда только эти гении достоверно знающие берутся? Когда надо, их днем с огнем не сыщешь. И оставить это так тоже нельзя. Моя недоработка. Пришла пора строчить новую статью. В двух частях. Первая — об успехах, с подробной статистикой, вторая — о вреде подобных идеек.
— Ты помнишь, я линзы покупал и показывал невидимых глазу зверьков?
Страшно сказать сколько они стоили и как меня душила жаба жадности за микроскоп. Есть вещи, без которых обойтись нельзя. Зверь «обоснуй» не в двадцать первом веке появился. Пишешь научную статью — не думай, что поверят на слово. Доказательства твоим теориям обязаны иметься хоть какие-то.
— Я после этого не мог два дня есть, — с отвращением подтверждает. — Они же везде! В воде, на каждом куске пищи. И ползают. Живые.
Ну да. Он после моей демонстрации резко перестал немытое и некипяченое употреблять. А руки моет на загляденье. Я даже не ожидал такой реакции.
— И они все разные. Палочки, спирали, шарики, колбочки с ресничками. Я думаю, попадая в тело человека через рот, нос, рану или еще неким образом, они и вызывают болезни. При этом вокруг нас их тьма-тьмущая…
Он непроизвольно кивнул, скривившись.
— …Но болеем мы не всегда. А почему?
— Ы? — У него нет ответа.
— Не все из них, видимо, опасны. А какая-то часть гибнет, не начав размножаться. Вот мы же точно про оспу знаем: переболел — второго раза не произойдет. Организм запомнил опасность и держит на страже караульных. Стоит появиться уже знакомому незваному гостю — идет алярм и сбегаются со всех сторон защитники. Раз — и прибили просочившегося сквозь оборонительные сооружения из кожи. Верный признак такого — повышение температуры. Люди, сражаясь, тоже потеют, устают и толкаются, создавая дополнительное тепло.
Вопреки опасениям, что мои разухабистые пояснения об иммунной системе вызовут недоумение, Павел отреагировал удивительно точно:
— Температура не болезнь?
Раньше все говорили «жар» или «лихорадка». Под моим напором стали перенимать и терминологию.
— Да. Это предупреждение. Как, совершенно не задумываясь, любой отдернет руку, коснувшуюся горячего.
О господибожемой, теория рефлексов не ко времени из меня полезла. Еще не хватает поделиться про доктора и собак с текущей под колокольчик слюной. Нет, это, пожалуй, имеет смысл отложить на будущее.
— Гной — скорее всего, трупы атакующих и обороняющихся.
Иногда натурально стыдно. Смотрят тебе в рот, а ведь знаю, насколько процесс описываю приблизительно. Медицинского не кончал и даже в терминах путаюсь.
— Но если защита не справляется, так как рана большая или много микроорганизмов успело проникнуть внутрь, а оборонительная реакция запоздала из-за незнакомства с новым врагом, опасные микроорганизмы побеждают и принимаются стремительно размножаться. Они выделяют при этом яд. Сами ничтожно мелкие, и яда того совсем мало, но их много, и организм страдает. Вот это и есть сама болезнь. Если человек ослаблен недоеданием, другой недавней хворобой или просто стар, он может умереть. Поэтому я всегда осматриваю клиентов до вакцинации, понимаешь?
Я и раньше многократно талдычил нечто подобное, но сейчас не готовился специально и повторяюсь.
— Теперь самое важное! Я не имею права творить нечто с человеком, не обдумав очень хорошо последствий. Я ввожу ему яд! Но на самом деле ничто на свете не является только и исключительно лекарством. Все зависит от дозы. Со стакана вина тебе только приятно станет. С бочки — разорвет. Так и вакцина не должна быть опасной. Какую силу имеет после коровы? Ослабленную. Мы точно выяснили. Есть ли у нас гарантия, что, если ввести напрямую от человека к другому, он не умрет?
Павел вздохнул. Кажется, дошло.
— Как можно точно определить, сколько именно вводим здоровому человеку от переболевшего? Никак. Нет таких механизмов пересчитать количество возбудителя. Я уверен, что в большинстве случаев зараженный новым способом получит иммунитет. А в некоторых умрет. По сравнению с обычной эпидемией скончавшихся окажется немного. Но я не хочу брать на душу грех. Ведь это я их заражаю!
— И что делать?
— Есть два способа. Первый — каким-то образом выделить каждую тварь, вызывающую болезнь. Ну например, перенести гной в чашку с мясным бульоном. Если им придется по вкусу, наверняка размножатся, и можно найти нужного. Потом подогреть — и если сдохнет, проверить, на какой температуре выдерживать, чтобы остался жив, но еле шевелился.
Градусник пришлось создавать самостоятельно. Оказывается, они существуют, но каждый норовит свою шкалу установить. Пришлось изображать из себя Цельсия. Зато теперь можно реально мерить температуру, и среди моих помощников никто не задает вопроса — что это.
— Это и будет ослабленный. Только как отделить нужного от ненужного, я не представляю. Даже закрыв банку, нельзя быть уверенным, что сразу не попали чужаки.
— А второй?
— Берешь корову, заражаешь ее определенной, точно отмеренной дозой из той самой чашки и смотришь — откинет копыта или нет. Ага, свалилась. Теперь уменьшаешь и повторяешь. И так много раз, пока не получишь выздоровевшую. Из нее переносишь на здоровую — и уже у той берешь струп. Если, конечно, ты ее не довел до смерти своими экспериментами. После второй или третьей, убедившись в безопасности, можно пробовать на человеке. Но как отмерить правильный вес? Тут и аптекарские весы не помогут. Мы до сих пор делали все на глаз, очень приблизительно. А требуется четкость. Набирать придется чем-то вроде клизмы, только маленького размера. — Я показал на ладони. — Это я уж не вспоминаю о необходимом количестве скотины и во что она обойдется. Коз, что ли, попробовать?
— А если взять кроликов?
Опа, действительно, чего я зациклился на рогатых? Твердо помню, испытания лекарств вели на мышах и обезьянах. Про кроликов темный лес. Почему действительно не попробовать. Выйдет — замечательно. Нет — не очень и надеялся.
— Сам вызвался…
Дверь широко распахнулась без признаков стука, и внутрь ввалился военный. За спиной у него маячили двое солдат с ружьями.
— Вы Михаил Ломоносов?
— Да, — подтверждаю.
— Поручик Измайловского полка барон фон Рихтер. — Акцент притом был хорошо знакомым: «Ты будешь повисайт на ета верьоффка». Да и физиономия — истинный ариец. — Послан препрофодить к господину Ушакову.
Это имя даже мне известно. Начальник Тайной канцелярии, не так давно восстановленной. Чин немаленький, а права — на манер директора ФСБ. Только, в отличие от моих времен, пыточная имеется и кнутом бьют, пока не сознаешься. Никаких «вы имеете право хранить молчание».
— А в чем дело? — спрашиваю, прикидывая, есть ли смысл делать ноги. Нынешние мушкеты пока зарядишь, далеко буду. Черт, в окно не выскочишь — узкое. В дверях эти стоят. Нет, ну неужели всплыло мое вранье про поповича при поступлении в академию? И что, ниже рангом некому заняться?
Кажется, он сообразил, насколько мне стало криво.
— Не арест, — произнес подчеркнуто. — Препрофодить для беседы.
— К вашим услугам, — обреченно соглашаюсь, поднимаясь. — Павел, на тебя надежда в мое отсутствие. График вакцинации исполнять без погрешностей и думать на тему опытов. Про кроликов помалкивай.

Часть вторая
Академик

Глава 1
ПОЕЗДКА В НЕИЗВЕСТНОМ НАПРАВЛЕНИИ

Я прошагал в сопровождении солдат и офицера под изумленными взглядами людей во двор. Там уже поджидала черная карета, а возле нее на лошадях несколько кавалеристов. В голову невольно полез «Черный ворон, ты не вейся надо мной». К сожалению, блатных песен бабушка не уважала, и мы с ней текстов не разучивали. Осталась в задней каморке в самом глухом чуланчике черепа единственная строчка. И, как ни силился, так ничего подходящего и не вспомнил. Пушкина, про орла молодого — несколько не к месту. Пока за решеткой не сижу.
Тем не менее за отсутствием возможности дать в морду (а руки всерьез зудели, но он же ни в чем не провинился, просто исполняет приказ) и за невозможностью сбежать несколько лихорадило. Хотелось похулиганить. Уселся, развалившись поудобнее и дождавшись, пока офицер устроится напротив, а карета тронется, исполнил: «Призрачно все в этом мире бушующем». Хоть не тюремная романтика, но очень уместно.
Петь я не умел. Тот я, прежний. Зато у Михайлы оказался недурной голос, и он в детстве даже подвизался в церкви не хуже дьячка, но я предпочитал стихи выговаривать. Без музыки все равно не так звучит. На «есть только миг, за него и держись» господин Рихтер смахнул слезу. Кажется, я удачно зацепил сентиментальную душу колбасника.
— У вас талант, — сказал он прочувствованно, — господин Ломоносов. Я и раньше в том был уверен. Ваши басни в «Ведомостях» очень недурны, но вы же понимаете, сюжет не нов.
— Эзоп, — соглашаюсь. — Я и не претендую на оригинальность. Старый сюжет попытался изложить хорошим русским языком. Простым и доступным каждому, а не одним читающим на греческом.
Претензии, естественно, к Крылову. Это он сюжеты тырил. Я просто от него стараюсь не отставать. В последнее время стихи из-под моей руки ходили не токмо по рукам. Благодаря статье о вакцинации и при дружеской поддержке Бидлоо их печатали в самих «Ведомостях»! В первую очередь, естественно, назидательные басни. Главное, имя Ломоносова на слуху у образованной публики. Иные молодые дворяне принялись раскланиваться и интересоваться мнением о словесности.
— Вы говорите на немецком, — разрешаю барственно, переходя на иностранщину, — я неплохо понимаю. Учился на средневековых виршах и даже сам попытался нечто создать. Ну например… — И дальше уже чисто для интереса выложил: «Fuhr einst zum Jahrmarkt ein Kaufmann kühn».
To есть: «Ехал на ярмарку ухарь-купец». Уж не в курсе, когда появилась, однако слова вроде народные. Всегда можно сослаться, что чисто переложил на другой язык.
Переводить я бы не стал. Поэзия тонкая штука и прямому перекладыванию на чужое наречие не поддается. Пропадает ритм и рифма. И выходит из-под пера очередного поэта нечто крайне отдаленно напоминающее оригинал. Но иногда попадаются неплохие специалисты.
Правда, не живи я в Швейцарии, вряд ли бы когда услышал о сборнике «Поэзия великих вагантов всех времен и народов», составленном Мартином Лёпельманом. С какой стати эта и еще «Вот мчится тройка удалая по Волге-матушке зимой», то есть «Seht über Mutter Wolga jagen die kühne Trojka schneebestaubt», угодили в книгу, так и не разобрался. Зато выучил, как и пару десятков других, уже тамошних и давних времен. Скорее всего, они достаточно известны. Ну ему лучше знать, а мне пригодится на будущее. В здешнем прошлом. Возле власти немцев много, почему бы и не вставить им для прикола.
— Браво, — воскликнул барон с энтузиазмом, — у вас замечательно вышло. — Только не советовал бы при высоких особах исполнять «Кем ты, люд бедный, на свет порожден», могут неправильно отреагировать.
А ты типа просвещенный.
— Суровый реализм, — говорю с ханжеской мордой.
— Как?
Опять ляпнул неуместно. Неужели еще не изобрели?
— От слова «реальность».
Опять не дошло.
— Я считаю, искусство должно быть понятно всем, и неуместно излишне приукрашивать жизнь.
— А еще? — после непродолжительного молчания спрашивает с надеждой.
Гейне, Гёте, Байрон, Киплинг? Пожалуй, не стоит, особенно на английском. К собственной гениальности надо приучать постепенно. Все хорошо в меру, а не то потребуют завтра торжественную оду на очередной юбилей — и стухну.
— Настроение как-то пропало, — признаюсь, глядя в окно.
Окрика не трогать занавески не последовало. Или охмурил своего стражника, или пофиг. А скорее — инструкция таких подробностей не содержит. Он не тюремщик, а обычный военный.
— У тебя куча планов, — скорбным тоном поведал я. — Желание подвести некие итоги, сходить в баню — и тут тебя хвать, и под стражу, без пояснения причин. Как-то не до витийств поэтических. Мы же не в Москву едем?
— В Измайловское. Всемилостивейшая государыня там пребывают.
Опа! Так меня не в застенок, а совсем наоборот везут? А чего сразу не обрадовали? Нет, все же не зря я изливался. Поручик явно намекнул на обстоятельства. Так-так. И что мне известно о нынешней царице и данном месте? Все же не захотел оставаться лохом и кое-что разузнал.
Соправитель Петра Первого был сыном от первого брака царя Алексея Михайловича с Марией Ильиничной Милославской. Царевна Софья женила болезненного, слабоумного Ивана на Прасковье Федоровне Салтыковой. Та родила одну за другой целых пять дочерей.
В 1689 году Петр сверг и заточил в монастырь Софью и начал самостоятельно править Россией, не считаясь больше с безвольным и тихим братом Иваном. Тот умер в 1696-м, оставив всю власть Петру, а царица Прасковья скончалась лишь в 1723 году в Петербурге.
На сегодняшний день живы три дочери Ивана. По рангу они ничуть не ниже дочерей Петра. Во всяком случае, юридически. При нем их гнобили не по-детски. Теперь одну из них, Анну — признали царицей. Хотя я так и не понял, почему ее, а не потомков старшей.
Вторая, а вернее, первая по старшинству царевна Екатерина в 1716 году выдана Петром Великим за герцога Мекленбургского Карла-Леопольда, с которым она через несколько лет разошлась. Родила дочь Елизавету. Будто нарочно, чтобы легче путать с дочерью Петра.
А ведь имелся в наличии дополнительно сын умершей в 1728 году самой старшей сестры Анны, Карл-Петер-Ульрих. Он родился от брака с голштинским герцогом Карлом-Фридрихом. Это и есть единственный мужской наследник всего рода Романовых. Кстати, и удобный: за спиной малолетки приятнее править.
Видимо, какие-то неизвестные мне подводные политические течения. У Андрюхи и даже Постникова уровень базарный, дворцовые тонкости и интриги далеко. Чем та или тот хуже этой, не ясно. Ладно еще младшая дочь царевны Прасковья находилась в Москве и, как было хорошо всем известно, состояла в морганатическом браке с генералом Иваном Дмитриевым-Мамоновым. Она все же позже родилась.
А в целом не везет Романовым с потомками мужского пола. Приходится выбирать из сохранившихся отпрысков, не особо привередничая. Ну и пусть папа слабоумный, все равно, говорят, не от него рожала. А в другой ветви вообще незаконная.
— Вряд ли я подобающе одет, — говорю вслух.
На сей раз он промолчал. Границы благожелательности отнюдь не бесконечны. Правильный немец любит порядок и выполнение приказов. Ну и ладно. Выходит, не зря старался, сумел обратить на себя внимание. Теперь чтобы оно мне боком не вышло. Поднимешься высоко, да падать больно. Близ начальства всегда стремно. Тем более когда не разбираешься в ситуации.
— У вас странное произношение, — говорит он с недоумением. — Не могу понять, откуда был ваш учитель.
Ага, прямо сразу объяснять кинусь.
— Не обижайтесь, но на мой слух ваш акцент тоже странен. Вы из Курляндии?
— Фамилия Рихтер внесена в Лифляндский Рыцарский матрикул.
Я уважительно поклонился. Еще бы иметь представление, о чем он. Видимо, древний род. По мне, тут гордиться нечем. Предки чего-то достигли, а сам? Особыми богатствами явно не блистает, иначе бы не шел наниматься в чужое государство. Или оно включено в Российскую империю? Курляндия точно вассальная, и спорят насчет нее с Польшей. А Прибалтику мы вроде давно приватизировали у шведов.
— Неплохая карьера для начала. В гвардию сразу — и близ трона.
По мне, создание сразу двух новых полков, Измайловского и Конной гвардии, в противовес прежним, Преображенскому и Семеновскому, дурно пахло. Всего пара месяцев прошла, как в феврале нынешнего тридцать первого года присягали в верности государыне. Офицеры Измайловского полка из иностранцев, а также прибалтийских немцев. Природных русских — мизер. А солдаты нового полка являлись однодворцами и переведены из ланд-милицейских полков Слободской Украины. Ощущение, что местным кадрам новая властительница империи не доверяет напрочь.
— Мы сменили во дворце караулы семеновцев, — подтверждает с гордостью.
Как раз в тему моих подозрений. Прежних убирают потихоньку. Натурально иностранные наемники в Версале в исполнении русских. Кажется, даже того Людовика, которому голову отрубили, единственно швейцарцы и защищали. Странно, но, видимо, уже сейчас особой любви между малороссами и русскими не наблюдается. Иначе брали бы каких литвинов на рядовые должности.
Поговорили на ничем не обязывающие темы: про службу, дороговизну — это во все времена любимая тема для беседы и дороги. Передвигаться по ним весной и осенью крайне затруднительно из-за грязи. Летом тоже не рекомендуется: никто, естественно, пути не чинил. Поэтому умные ездят зимой на санях или по рекам. Дольше, однако легче, и груз любое корыто способно взять больше. По воде всегда выходит перевозка дешевле.
Впрочем, судя по ответственным речам поручика, побывавшего на Западе (Польша и Пруссия), в Европе ничуть не лучше. Правда, они исправят это дело, а в России так и останется семь ухабов на версту. Из личного опыта знаю. Тут колеса загрохотали по камню. Это мы въехали на мост. Прямо за ним — огромная трехэтажная, каменная по виду башня. Ну если загородная резиденция царей, то сильно экономить они не станут. Могут себе позволить.
Так что я не особо удивился и хорошей дороге, и прудам. По воде гордо плавали, демонстрируя себя, лебеди, да всплескивали рыбы. Наверное, неплохо посидеть с утречка, рыбу половить.
— Государыня предпочитает охоту, — сказал Рихтер. — Очень недурно стреляет.
Похоже, я вслух выдал про удочку от удивления. Нужно лучше следить за языком. Все же обстановка выбила из нормального состояния. А насчет Анны дело натурально странное. Насколько я понимаю после осторожных вопросов, жизнь царевен в прежние времена была тиха и спокойна. Замуж их не выдавали, потому что князья и бояре их есть холопы и в челобитье своем пишутся холопьями. И вечный позор, ежели за раба выдать кровь царскую. А за бугор и вовсе ужасно. Равных по положению православных монархов нет, не станут же они веру истинную менять на противную душе католическую или еще какую?
Так и жили потихоньку, никого особо не обременяя, с течением лет перебираясь в Вознесенский монастырь. И под его полом находили они свое последнее пристанище. Между прочим, у Алексея Михайловича Романова, умершего в 1676 году, от первой жены помимо сыновей Федора и Ивана имелось и шесть дочерей, а от Натальи Нарышкиной помимо Петра еще две девочки. Мерли они все как мухи, но то уже другой разговор. Главное, тихо и спокойно проживали, забавляясь прогулками по загородному дворцу и сплетнями. Никаких особых интересов и устремлений. Так их воспитывали.
И тут грянула буря в виде вечно куда-то спешащего сводного брата. Как говорится, принялся рубить окно на Запад. Почему не дверь, я и в детстве не понимал. Видно, чтобы не удрали подданные. Смотреть можно, фасоны платья копировать тоже. А идейки вредные — ни-ни. Про парламент и демократию он все просек в годы Великого посольства и делиться властью отказался. И то, самодержцем быть приятнее и удобнее. Захотел — казнил. Не с той ноги встал — помиловал. Или наоборот.
Петр принялся устраивать браки царевен. Для Анны нашел страшно захолустного курляндского герцога, с целью наладить связи и подчинить окончательно России. Сильно сомневаюсь в ее желании так резко изменить удобную жизнь. Забавно, но и матушка ее придерживалась той же идеи. Вместо старшей подсунула вторую, совсем не по правилам. Наверное, меньше любила.
А там уж как обычно водится: отказ прекратился — и страсть моментально появилась, едва Петр пообещал высечь с особой жестокостью. Все бы хорошо, но стоило герцогу после свадьбы отправиться с молодой женой домой, как вдруг дал дуба. Народная молва упорно заявляет — взялся пить с русскими наравне и не выдержал. Одно слово Фридрих-Вильгельм. Разве с таким именем можно с нашими умельцами соревноваться по части алкоголя?
Петр долго молчал, принимая единственно верное решение. Вместо монастыря для неудачливой вдовы в следующем году сделал выбор. Ей не нашли нового жениха, не постригли в монахини, а попросту приказали следовать в Курляндию той же дорогой, на которой ее застало несчастье 9 января 1711 года. В чужой стране, одинокая, окруженная недоброжелателями, не знавшая ни языка, ни культуры, она не могла быть счастлива. Только кого это волновало? Государственная необходимость! В этом смысле в России ничего не изменилось. И крепостное право, и создание колхозов, и развал СССР — всё называют государственной необходимостью.
Герцогством после смерти Фридриха-Вильгельма формально владел его дядя Фердинанд, проживая безвыездно в Гданьске. Оттуда он временами пытался управлять делами подданных. Особенно когда в деньгах нуждался. А это было непросто, ибо фактическая власть в герцогстве принадлежала дворянскому собранию. Поддерживаемые Речью Посполитой, вольнолюбивые немецкие дворяне уже давно сделали своего герцога формальной фигурой, оставив ему лишь управление собственным доменом да сборы некоторых налогов.
В один прекрасный день тамошние дворяне решили и вовсе обойтись своей компанией вместо правителя. Он возмутился. Поляки встали за тамошних баронов, Россия, естественно, воспротивилась. Тяжба до сих пор не закончилось, а пока она тянется, сидела в Курляндии несчастная Анна на птичьих правах и без приличного содержания. Неудивительно, что тридцатисемилетняя женщина, получив предложение стать императрицей Российской, была согласна на что угодно, включая конституцию, лишь бы смыться из опостылевшей за многие годы хуже горькой редьки Прибалтики. Я бы на ее месте тоже ни секунды не сомневался.
Едем мимо сада. Скорее всего, деревья фруктовые, издали не разобрать. Когда мелькнула самая натуральная теплица, я всерьез удивился. Глядишь, в образцово-показательном хозяйстве вызревают собственные арбузы с виноградом. Большевики, что ли, всю эту красоту похерили? Сад Измайловский посещал, но ничего такого там не присутствовало. Приехали, осознал, глядя на огромный терем, будто выскочивший из детской книжки про древних русичей.
Карета остановилась, я вышел, повинуясь жесту, и тут же обнаружился крупный остролицый дядечка пожилого возраста со здоровенным орденом на груди. Очередное домашнее задание. Пора попытаться выучить наиболее значимые награды. Как называются и выглядят. А то наверняка что-то говорят окружающим о статусе и ранге. Один я смотрю и хлопаю ушами.
— Почему так долго? — нетерпеливо потребовал он, позабыв представиться. — Не пил? — резко наклонился вперед и принюхался. Я лишь усилием воли удержался, чтобы не отшатнуться. — Государыня не любит выпимших.
Ну неудивительно, если вспомнить ее мужа и чем он закончил.
— Смотри у меня, — показал немалых размеров кулак, — знаю я вас, таких пронырливых. Попович, кхе!
Все-таки знают, обреченно подумал. Ну ничего не поделаешь.
— Веди себя с наивозможной почтительностью и не лезь с умствованиями, — поучал по дороге, быстро следуя по странному лабиринту комнат и переходов. И кругом слуги, солдаты, праздношатающиеся. Кажется, у Дюма описывалось, как в Лувре запросто можно было заблудиться. Здесь тоже без определенных навыков недолго.
А дизайнеры потрудились очень недурственно. Стены комнат затянуты сверху донизу цветными сукнами зеленого, голубого и различных оттенков красного цвета. Потолки дворцовых покоев обиты атласом, златоткаными обоями и редкостной красоты тисненой золоченой кожей с изображениями фантастических птиц, животных, трав, деревьев. А свечей кругом! Снаружи сумерки, а внутри помещений светло, будто в полдень.
Хорошо быть самодержцем. Такой красоты я не видел ни в богатых купеческих, ни в очень приличных дворянских домах, бывая там с проверками состояния своих пациенток. Детей и несовершеннолетних мы редко брали в больницу, предпочитая не пугать, оставляя в знакомой обстановке. В результате Москву я повидал самую разную — от первоначальных нищенских халуп до особняков. Но такого еще не встречал.
Правда, в Кремль пока не звали, да не очень-то и хотелось. Я человек простой, не обремененный нынешним этикетом, и нередко путался в правильном обращении. Приходилось учиться на ходу. Например, «Табель о рангах» я представлял раньше в виде стройной таблицы. Ага, еще куча поясняющего текста и масса путаницы в понятиях — ранг, должность, титул.
А куда деваться — приходится зубрить. Главное, она позволяла простому человеку выслужиться до получения дворянского звания, поощряя желание трудиться и делать карьеру. Заодно и родовитых подталкивала не сидеть, с леностью почесываясь. Недолго таким образом и сзади остаться.
Подозрительный дедушка остановился, незаметно для себя выдохнул и уставился на застывшего по стойке «смирно» слугу в богатой ливрее. Тот толкнул ничем не отличающуюся от остальных дверь. Я напрягся в ожидании вопля дворецкого, оповещающего о появлении гостя.

Глава 2
ВЫСОКИЕ СФЕРЫ

Представлять меня никто и не подумал. И многолюдного собрания тоже не оказалось. Если не брать в расчет нескольких слуг, за небольшим столиком с грудой монет сидели четверо. Двое мужчин и две женщины лениво перебрасывались в картишки. Я позволил себе только один взгляд и, сорвав с головы шапку, поклонился по-русски в пояс.
Не надо обладать особыми талантами в дедукции и зваться Шерлоком Холмсом, чтобы определить, что мужиковатая толстая баба со смуглым рябым лицом и есть всемилостивейшая государыня Анна Иоанновна. Тем более что меня без всяких околичностей заранее предупредили. Мои услуги по вакцинации ей явно поздноваты. Первая версия мимо.
Вот кто были остальные трое — достаточно интересный вопрос. От этого могло многое зависеть, да поразмышлять мне не дали.
— Удачно подъехали, — произнесла царица с приятной улыбкой. — Не идет карта, так развлечемся.
Симпатичная грудастая девка с блестящими золотыми волосами, глянувшая участливо, может оказаться Елизаветой. А может, какой фрейлиной. Во всяком случае, я не люблю фразы «хорошего человека должно быть много». А здесь все к месту, хоть парочка лишних килограммов имеется. Зато нос курносый, ямочки на пухлых щеках замечательные. Приятная во всех отношениях девица. За такой и приударить не грех.
— Кафтан у тебя неплох, — сказала между тем рябая баба добродушно, — видать, не бедствуешь.
— Под твоей властью живем, благоденствуя, — бормочу в некоторой растерянности, спиной чуя волчью ухмылку приведшего сюда дедушки. Уж коли начальник Тайной канцелярии заинтересовался, наверняка о доходах все выяснил, — ваше величество.
Всякого ожидал, но такого…
— Без докторского диплома людей взялся лечить, — наябедничал из-за моей спины дедуля с орденом. — Университета не кончал, одна Спасская школа, да и ту не гораздо посещает.
— То мы ведаем, Андрей Иванович, — согласилась царица величественно.
Эге, как бы не сам Ушаков, начальник Тайной канцелярии. Ну странно было бы, приведи меня на посиделки к императрице мелкий служащий. Одна награда на груди с небольшую тарелку. И почти наверняка брильянты с золотом. В теперешние времена дешевок от царской милости не подсовывали.
— К пользе российской старался, — говорю, судорожно пытаясь вспомнить основные тезисы двухсотстраничного конспекта по риторике. Это же хуже любого экзамена! Там пусть приблизительно представляешь, о чем пойдет речь и с кем имеешь дело. — Во всех обстоятельствах уменьшение смертности и увеличение количества подданных на пользу государства идет.
Царица задумчиво кивнула.
— Проявляя ревность к России и пытаясь рачительно увеличить ее силу, — радостно продолжаю, — а также оставить о себе длительную добрую память в потомках…
— Правда, что ли, себя заражал для проверки? — очень по-бабьи потребовала изумленно.
— Истинно так. Не мог я пытаться людей лечить без убежденности в отсутствии вреда. Не помощь то, а шарлатанство и шулерство выходят. Токмо в убеждении неминуемой пользы и без опасения причинить вред можно делать вакцинацию. Иначе никак. Посему на себе все сделал на глазах и доктора Бидлоо, и под евонным контролем.
Не сдаю я его. Все и так прекрасно знают о нашей совместной деятельности. И как над душой первоначально стоял. И что сегодня он требует от учеников мыть инструменты врачебные и кипятить, да и про руки не забывает. И ведь реально помогло! Смертность в госпитале в четыре раза меньше. Нельзя не заметить. Я уже подкатился с предложением написать совместную статью об антисептике и не был послан.
Правда, доктор от меня потребовал выяснить сначала разницу между асептикой и антисептикой, однако это уже мелочь и дело житейское. Вторая действительно удачная идея ко всеобщей пользе скоро оформится в статью и появится в «Ведомостях Академии наук» с приложением статистических данных и авторитетным мнением хорошо известного человека, а не мужика из поморов.
Честное слово, не жалко поделиться кусочком славы. Трезво оценивая собственные отрывочные школьные знания, совсем недурно людям реальную помощь и облегчение организовать. А то ведь сам видел, роженицы мрут как мухи от заразы, занесенной врачами. Не зря шарахаются и не к закончившим университеты, а к обычным бабкам-акушеркам норовят обратиться.
— Замечательный у нас народ, — сказала Анна Иоанновна с милой, меняющей ее лицо к лучшему улыбкой. — Каких людей производит. Нельзя оставить полезное начинание без внимания.
Я покосился на грудастую.
— Елизавета оспой болела, — отмахнулась государыня, правильно поняв.
Что любопытно, в голосе прозвучало сожаление. Видимо, она бы легко поменялась с красоткой своими излишне заметными следами на лице. У той прошло в легкой форме, и последствия не наблюдаются. Что опять же гробит мою вторую версию по поводу приглашения на корню.
— Зато моя племянница Елизавета-Екатерина-Христина, — явно подчеркнуто, чтобы отличить от сидящей здесь, — нет.
Есть! Лихорадочно соображая и продолжая стоять с полным вниманием на физиономии, обрадовался. Все же по профилю вызвали, как и рассчитывал.
А что я, собственно, знаю про данную девицу? Дочь мекленбургского герцога Карла-Леопольда и царевны Екатерины Ивановны, родной сестры нынешней царицы. Еще одно последствие петровской европейской политики. Несколько лет назад перебралась из Германии в Россию. Ей лет пятнадцать сейчас. Возраст нормальный, вряд ли в плохом состоянии. Уж с питанием должно быть все в полном порядке.
— Я вижу ее своей наследницей…
Ого, а старшую Елизавету куда, и при ней не стесняясь?
— И желаю обеспечить будущность.
— Счастлив услужить государыне делом! — вскричал я, получив еле заметную паузу, рушась на колени. — Жизнь отдам за слово ласковое из ваших уст.
Не испортить бы все кривлянием. Только как себя правильно вести в подобной ситуации, информация отсутствует. Никто мне заранее советов не давал по поводу личного приема у царицы. Нет у меня таких продвинутых знакомых.
— Заслужишь — и награду получишь соответствующую, — закончила царица, милостиво позволяя поцеловать свою ручку.
До сего дня подобный опыт у меня отсутствовал. Пальчики у девушек разве в постели приходилось облизывать. А с дамами среднего возраста не пробовал. Попутно очень занимало, что же она имеет в виду. Если спросит, что отвечать и просить?
У меня вообще-то большие сомнения насчет ее щедрости. Помогших сохранить самодержавие не шибко осчастливила. Майоры гвардии получили от пятидесяти до ста душ, капитаны — по сорок, капитан-поручики — по тридцать, поручики — по двадцать пять, подпоручики и прапорщики — по двадцать.
И ведь не краснея просили люди с громкими фамилиями, подавая прошения: генерал-майор Алексей Шаховской, статский советник Василий Татищев и кавалергардский капрал Иван Пашков, сенатор Василий Новосильцев, Юсуповы, Никита Трубецкой, и многие другие офицеры и унтер-офицеры били челом о «дворах» из числа конфискованных имений Меншикова. Одни были бы счастливы получить хоть крохотную «деревнишку», другие просили даже о конкретных.
Такие вещи очень быстро становятся известны на Москве. Я тоже не прочь приподняться, но лучше бы золотом и не писать про «рабски припадая к стопам Вашего императорского величества…» в челобитных. Как-то у меня не согласуется все это с гордостью дворянской. Хотя гасконец в «Трех мушкетерах» брал запросто у кого попало. Наверное, я еще не вжился окончательно в представления из других веков.
— Девочка любит читать, — в голосе проскользнуло неподдельное чувство, — вы споетесь. Ты же умеешь. Вон как басню зарядил, — она хихикнула, — про лебедя, рака и щуку. Прям верховники наши.
— Каждый греб под себя, — пробурчал на немецком мужчина с неприятным взглядом. Такой зарежет и глазом не моргнет. Нешто Бирон?
И чего только люди не умудряются вычитывать в простеньких виршах. Еще и намеренно намеки ищут. Тот князь, а этот боярин, и интересы их не сходятся кардинально. Мораль же прямо на виду: «Когда в товарищах согласья нет…» Но занятно, данную басню я же в печать не пускал. Людям читал, но в качестве нотации. А пошло далеко и высоко. Какая скотина настучала?
— Для подданных гораздо полезнее, когда процветает все государство в целом, а не когда отдельные лица преуспевают, — подтверждаю вроде бы правильную царскую мысль.
Точно Бирон. Берет за руку, она тоже постоянно касается. Натурально голубки влюбленные. Видел я однажды очень похожее, но тем лет по семнадцать было. А эти же взрослые люди. На четвертый десяток перевалило. Забавно. Оказывается, есть в народных слухах увесистое зерно истины. Обер-камергер не зря недалече от государыни живет. Нет, я бы не смог ни за какие деньги. Страшная очень и старая. Я бы на такую и не посмотрел, разве на необитаемом острове. Мяса надолго бы хватило.
— А про волка подозрительно звучит, — высказался неожиданно мой проводник из пыточной канцелярии, припомнив про ягненка.
— А господин Ломоносов не прост, — сказал Бирон нехорошим тоном, с ударением на «господин». — Волк — про обладающего силой и пользующегося своим положением, но, если подумать, не ровен час, отыщется сила повыше и с ним поступят так же. Острая сказочка от высокого ума.
Я с опозданием испугался, что он мог принять басню на свой счет. Для не владеющего русским языком и вынужденного искать компромисса с вельможами, пока не утвердится окончательно, могло прозвучать намеком. Причем неизвестно, приятным ли. Смотря как перевели…
Второй раз влипаю на пустом месте. С баснями придется завязывать. А уж про Конька-Горбунка лучше спрятать навечно. Царя сварили в котле, царица вышла замуж за дурака. Тут совсем рукой подать до злоумышления на монархию и прочих заговоров с прорытием подземного хода в Кремль с целью подрыва.
— Поэт, — произнес еще один старикашка за столиком с отчетливым оттенком пренебрежения, — пусть придумает в честь государыни.
Ну я не я буду, если несет от него хуже выгребной ямы. Аристократия высшей пробы. Как остальные терпят?
— А действительно, — произнесла Анна Иоанновна, — давай, испытай счастливый случай.
— Удача — это такая огромная девка, — хмуро говорю, решив, что уже нечего терять. — Голова до неба, да подслеповатая. Иногда нагибается к мельтешащим у ног людишкам, подбирает одного и подносит на огромную высоту близко к очам, рассматривая. Приглядится и с возгласом «не тот!» швыряет вниз.
— Ну вот и проверим, — скалясь не хуже волка, сказал Бирон, перемешивая колоду карт. — Не пришло ли твое время падать. — И он произнес: — «И, взлетев под небеса, до вершин почета, с поворотом колеса плюхнулся в болото».
А вот с этим я хорошо знаком. Все те же ваганты. «Колесо фортуны». А он не глуп и где-то наверняка учился. Впрочем, мы не из одной альма-матер и ссылаться на подобное не выйдет.
— Какая? — потребовал фаворит, держа в руке карты.
— Дама червей, — без паузы сообщаю первую попавшуюся. Несложно догадаться, чего хочет. — Какой вот в этом смысл?
Он принялся раскладывать карты поочередно налево и направо. Все дружно уставились на стол. Как игра называется, я не в курсе, однако догадаться о смысле просто. Чистая проверка на фарт. Седьмая, восьмая, девятая ложатся картинкой вверх — и наконец слева падает загаданная дама. Бирон хмыкнул.
— А говоришь, не любимец Фортуны.
— Я не это пытался сказать. Муза недоступная девка, — наглея, возражаю. — Не приходит, когда зовешь. Сама решает, навестить или нет.
Очень тянуло сказать про снизошедшую до меня в пути, что чистая правда, вдруг всплыло от очередной ямы, заставившей внутренности поменяться местами и исполнить из «Чокнутых»: «И у черта, и у Бога на одном, видать, счету…»
Нет. Чересчур рисково. Можешь одно — будь любезен другое. А в моем репертуаре не содержится восхвалительных арий в честь коронованных особ. В детских и подростковых фильмах они редко попадаются. Правда, я однажды чуть не попал на оперу «Жизнь за царя», но именно чуть. В театры меня бабушка по одной ей известной причине не водила. Иди знай, может, и пригодилась бы ария Сусанина. Не мог не исполнить.
— И за словом в карман не лезешь, — одобрительно произнесла царица. — Но для меня постараешься?
И ведь как по-простецки общается, прямо с равным. Будь обычной барыней — без всякого насилия над собой назвал бы приятной женщиной.
— «Венец творенья, дивная Диана, — обреченно вытаскиваю заготовку. — В котором нет ни одного изъяна!»
Не может она не понимать, насколько лесть подобного рода глупа. Внешность достаточно неприглядна. С другой стороны, Диана — древнегреческая богиня охоты. Вдруг понравится и пронесет. Тредиаковский, считающийся знаменитым поэтом, отчебучил не лучше: «Земля при Анне везде плодовита будет!.. И всяк нужду избудет»…
— Браво! — неожиданно воскликнул на мою дешевую попытку Бирон.
Неужели понравилось?
Анна Иоанновна легко коснулась его плеча и ласково улыбнулась. Все же отношения ничуть не скрывают. Противный старикашка горячо закивал, одобряя. Есть же такие отвратные человеческие экземпляры: в момент меняют мысли согласно даже не приказам, а одному намеку начальства. Странно, не заранее. Иногда и до такого доходит. Вслух еще не прозвучало, а подчиненный выполнил. Только с таким ушлым типом лучше держать ухо востро. Подует ветер повыше не в ту сторону — и уверенного в поддержке начальника сдаст в момент.
— Сей рифмоплет в шуты не годится, — утвердительно сказал он, заставив похолодеть.
Знаю-знаю, приходилось слышать эти глупости про возможность говорить вышестоящим истину в лицо и не бояться, занимая место половичка под ногами у королей. Да не из той я породы, чтобы кувыркаться на публику и торчать рядом с троном, звеня бубенчиками. Подальше от начальства и поближе к кухне, говаривал мой родной папаша, имея в виду не одну пищу. Уж он точно умел себя поставить и наладить деловые отношения с чиновниками. Откаты, распил — и все довольны.
— Зато достоин полученной известности. Нельзя не замечать его успеха. И не скрывает новаторских причин успеха. Работу «О правилах российского стихотворства» на всеобщее обозрение отдал. Ямбы, хореи…
У меня появилось стойкое ощущение, что подобные глупости его меньше всего интересуют. Вот была бы у меня шапка, полная золотых червонцев, — мог бы и всерьез заинтересоваться. Очень похоже, он неглуп, однако плевать хотел на словесность, пока она про него фельетонов не сочиняет.
— Он заработал звание адъюнкта элоквенции? — глядя на любовника, переспросила Анна Иоанновна, точно напрашиваясь на одобрение.
Конечно, завсегда приятней числиться по медицинской части, однако я твердо усвоил две вещи. Во-первых, не пытайся изображать врача. Мои умения и знания совсем в другой плоскости лежат. А во-вторых, медицины в Академии наук нет в принципе. Я заранее интересовался. Три отделения: I — математика, астрономия с географией и навигацией, механика. II — физика, анатомия, химия, ботаника. III — красноречие (элоквенция, то есть филология, со словесными науками) и древности, история, право. Так что оптимальный вариант нарисовался неожиданно.
— А ты что думаешь? — потребовал уже у меня Бирон с подколкой.
Ну да, скажешь «мне положено» — обсмеет. А выскажешься отрицательно из скромности — так и в будущем нечего рассчитывать на приятные бонусы. Кушал я подобное раньше, в своем времени.
— Голландец Антони ван Левенгук, не знающий даже латыни, был принят в члены Лондонской академии наук за свое открытие микроорганизмов, невидимых человеческому глазу, — говорю неопределенно, но с заметным намеком.
— Открытия, идущие на пользу, уважаемы должны быть, — согласился он после длительной паузы.
— А нашему истинному русскому в Санкт-Петербургской академии наук самое место за достижения, — торжественно произносит Анна Иоанновна, дождавшись еле заметного кивка Бирона.
Положительно, в будущем со всеми делами, если, конечно, получу доступ, не к Диане ходить, а к фавориту. В Москве давно болтают: ни одно дело без него не двигается. Тут уж не сплетня, сам убедился.
— Быть по сему. Поздравляю тебя со званием, — сказала значительно.
Я вновь старательно облобызал подставленную руку. Если я правильно помню старательно зазубренную «Табель о рангах», соответствует VIII классу, т. е. коллежскому асессору. А по военной линии — майору. Кажется, одновременно с присвоением чина положено дворянство. Это я нехило скакнул. Из мужиков в господа в двадцать лет. И обращаться отныне ко мне положено «ваше высокоблагородие».
— Это сколько ему жалованье идет? — завистливо, но очень своевременно проскрипел вонючий старикашка.
— Триста шестьдесят рублев на год, счисляя в то число квартиру, дрова и свечи, — небрежно озвучил Ушаков.
Этому, видать, по должности положено все знать. А что, недурно. Не десять, как ученику.
— Заготовить о сем определение. Ну, за стол с нами, — показывая на карты, рассмеялась императрица, — пока рано садиться. Ступай. Тебя проводят в покои к племяннице.
Многократно кланяясь и пятясь, отступаю к двери. И ведь никто не хихикает и не показывает пальцами. Неужели такое поведение нормально? Учиться мне еще и учиться чужим правилам. Рефлексы Михаилы, столь часто выручавшие, во дворце не помогают. Нет у меня в подкорке правильного поведения и не может быть. Приходится играть на слух, импровизируя.

Глава 3
НЕПРЕДВИДЕННОЕ ЗНАКОМСТВО

Опять я шел в сопровождении слуг по запутанным коридорам, даже не пытаясь запомнить дорогу. В наличии услужливых проводников есть немалая прелесть. Покажут, посветят, постучат и доложат. Остается лишь войти. Почтительно кланяюсь толстой бабе — матери царевны, о статусе женщины мне нашептал лакей еще за дверью, и прохожу мимо, не задерживаясь. Ноги у нее страшные, отечные, но это не по адресу. Водянку я не лечу и вообще она признак болезни, а не сама болезнь. Уж на таком уровне разбираюсь.
Парочка не то горничных, не то служанок тем более не интересны. Сейчас главное — наладить отношения с пациенткой. Она сидит на роскошной постели, с тревогой глядя на меня. Несчастный нескладный подросток, внезапно оказавшийся предметом внимания малознакомой тетки.
Хотя и достаточно высокая, но, видимо, я опять с датой лажанулся. Не может ей оказаться пятнадцать. Грудь даже не проклюнулась. Со спины запросто за мальчишку примешь. Волосы темные, глаза внимательные, личико овальное, с бледной кожей. На воздухе редко бывает или под зонтиком шествует, как принято у высокородных. Загорелость в среде аристократок не приветствуется.
— Меня прислала государыня, ваше высочество, — с подобающим глубоким поклоном говорю.
— Я знаю. Ты Михаил Ломоносов, специально заразивший себя оспой. — И в голосе ужас пополам с изумлением.
Ну хоть с визгом не шарахается — и то хлеб.
— Не совсем так, я вовсе не собирался болеть. Проверял правильность предположений о пользе вакцинации.
— Но ведь мог и ошибиться?
— Поэтому я не стал искать другого добровольца. Каждый отвечает перед Богом за свое деяние. Искать заместителя в таком деле… подло.
— Покажи! — требовательно сказала она.
Я молча скинул кафтан, стянул через голову рубаху. Мать встревоженно шевельнулась — наверное, этикет топчу сразу всеми копытами, не вытирая подков о коврик.
Девочка внимательно осмотрела руку и потрогала пальчиком шрамы.
— И у меня тоже так будет?
— Это гораздо лучше, чем то, что присутствует на лице всемилостивейшей государыни, — сказал я очень тихо в маленькое розовое ушко.
Надеюсь, она не возмутится вслух и меня не поволокут моментально в ближайший застенок пытать за оскорбление величия. Лучшего способа приободрить просто в голову не пришло. Она же хоть и маленькая, но особа женского пола. Не может не задумываться о подобных вещах.
Девочка несмело улыбнулась.
— На сегодняшний день через процедуру прошло шесть с половиной сотен человек, — сообщаю, натягивая вновь рубаху. — Ни один не умер.
Определенная доля лукавства в словах присутствует. Подавляющая часть моих клиентов перенесла вакцинацию достаточно легко. Но не все. К сожалению, нет. И все же умерших за моей спиной не имелось. А по статистике, упорно собираемой в течение года, каждый седьмой ребенок из заболевших оспой умирал.
— Быть уверенным в невозможности заразиться натуральной оспой можно исключительно после прохождения человеком полного цикла коровьей. Именно поэтому я настаиваю на изоляции до полного выздоровления, — и обернулся на мамашу. — Не входить, не выходить из покоев.
Она только руками всплеснула.
— Вы же можете найти парочку служанок, переболевших оспой? Ну вот и замечательно, — провозгласил, не дожидаясь ответа. — Конечно, у меня было бы не столь удобно, но я могу найти опытных девочек, неоднократно ухаживавших за больными.
— Мама?
— Да, да, деточка, — со слезами в дрожащем голосе пообещала мать. — Пусть присылает.
— Ну вот и замечательно, — бодро говорю. Самое время перевести все на деловую почву. Многих подобное отношение успокаивает. — Бумага тут имеется с чернилами? Я ведь не зря рассказываю о количестве, — продолжаю, обращаясь к девочке и игнорируя торчащих за спиной, — каждый мой пациент отвечает на несколько важных вопросов, и в дальнейшем я записываю все о течении процедуры. Итак, — получив затребованное, — Елизавета-Екатерина-Христина, сколько вам полных лет?
— Двенадцать, — влезла мамаша.
Я выразительно посмотрел на девочку.
— Двенадцать, — подтвердила та. Все-таки я в очередной раз с датами напутал. Почему-то не задерживаются в памяти, в отличие от разных фактов. — И зовите меня просто Лизой.
— Доченька! — возглас с явным неодобрением.
— Когда ко мне обращаются сразу с несколькими именами, всегда хочется обернуться и посмотреть, сколько нас.
Я рассмеялся. Она шутит, и это замечательно. Приходилось мне уже иметь дело с замыкающимися или орущими в ужасе. А эта ничего, нормально себя ведет. И спеси особой не заметно.
Дальше пошло проще. Стандартный вопросник мы одолели легко. Хоть у нее в дедушках числится слабоумный Иван, ничего такого не заметно. Наверное, не зря свистят про «много лет не рожала бабуля, и вдруг понеслось». Вслух это, безусловно, произносить не стоит. А в целом ничего страшного в простейших вещах, как то: прежние заболевания, характер питания, жалобы, наличие бессонницы или отсутствие запоров или поноса. Думаю, и врач нечто подобное обязан узнать до кровопускания. Хотя девочка слабенькая, вечно болячки цепляются, но вроде ничего опасного.
— Перо у вас какое, — сказала она с восхищением, когда я закончил свой труд. — Никогда не видела металлических.
— Есть один хороший мастер, — говорю, мысленно потирая руки. Вот это реклама так реклама! Глядишь, и царица увидит, а там найдется кому подражать. Аристократы люди не бедные, надо подсказать, чтобы цену взвинтили раза в три. — Может на заказ сделать. Моя простая, а есть изумительной красоты. Я оставлю на столе — пользуйтесь.
— Уже уходишь? — спрашивает с оттенком сожаления в голосе.
— Ну, сделать я сейчас ничего не могу, под рукой отсутствует нужное. Меня… хм… пригласили несколько неожиданно.
— Но это же ты написал те басни?
— Я, — пытаюсь рассмотреть обложку книги, на которую раньше не обращал внимания, лежащей у подушки.
Лиза у нас, оказывается, читательница. Интересно, там про очередную девицу и принца на белом коне? Хочется верить, не новомодный перевод с французского господином Тредиаковским «Езда на остров любви». Для меня это выглядело нудотой и юмором, но для восемнадцатого столетия ужасно прогрессивно. Эротика и все такое. Единственное, это нужно читать все же ребятишкам постарше. Хотя и я норовил в свое время залезть в запрещаемое и рассмотреть откровенные картинки.
— Расскажи что-нибудь! — потребовала с горящими глазами. Даже темперамент вдруг проявился. Между прочим, за ручку могла бы и «спасибо» сказать.
— Лизхен! — возмущенно вскричала мамаша. — Как ты можешь. — Дальше пошло откровенное кудахтанье.
— При условии, — демонстративно не замечая родительницы, говорю, — что станете слушаться, ваше высочество, и выполнять указания.
— Обещаю!
Что же ей подойдет? «Спят усталые игрушки» уже переросла. И кроме того, мне с ней общаться достаточно долго. Требуется нечто с продолжениями, и немалого объема. Сидеть рядом долго. «И на следующий вечер Шахерезада продолжила дозволенные речи».
Хм… только не «Алису». Сюжет для наркоманов и с английскими намеками. Все эти бармаглоты и королева с придурью звучат не вполне адекватно в русском дворце при наличии на троне правящей тетушки. Собственно, если по справедливости, то ее мамаша должна на троне сидеть. Тогда Лиза автоматически становится наследницей.
О! Король Матиуш Первый! То, что надо! Самолеты переделаем в драконов, а что я дословно не помню — пустяки, дело житейское. Лакуны заполним самостоятельно. Главное — сюжетную линию сохранить, а ее я неплохо помню. Сиротка, ищущий свой путь. Должно понравиться.
— Завтра начнем. Обещаю. А сейчас важно хорошо подготовиться к процедуре.
Уф, мысленно выдохнул, когда дверь за спиной захлопнулась. Кажется, все идет удачно, и про создание изолятора договорился. Какая ни есть клуша несостоявшаяся царица Екатерина, однако когда речь идет о конкретных вещах, все нормально соображает. Лучше было бы проделать это при больнице в моем флигеле, но невозможно получить все.
Очередной слуга появился моментально, будто ждал. Не удивлюсь, коли реально так и было. Поклон. «Вас ожидает карета», — и, освещая мне путь, ненавязчиво двинулся вперед. Жуть какая, сколько при дворце должно народу кормиться. Одних печек несчетное количество. А убирать все это!
У выхода меня поджидал все тот же «черный ворон» с кучером. Правда, сопровождающих в кирасах и с оружием осталось всего двое, и поручик отсутствует. Но тоже недурно. Я уж опасался, придется пехом нестись.
— А ты откуда взялся? — оторопев, спрашиваю выныривающего из темного угла Андрюху. Не успел сесть в карету, а он туточки.
— Да рази же можно без меня, — плачущим голосом сказал тот. — Михаил Васильевич. Куда же я без вас?
— Ты, отрок, не придуривайся, — твердо говорю. — Я сам так умею. Передо мной хвостом махать не требуется и елеем глаза замазывать тоже. Отвечать прямо, лаконично и по делу.
— Как прикажете, Михаил Васильевич.
Он распахнул дверцу и, дождавшись, пока поднимусь, нырнул следом. Щелкнул кнут, и мы тронулись.
— И?
— Ну узнал я про измайловцев, взял из конюшни кобылу и следом пошел. А когда выяснил, зачем покликали…
— Откуда?
— Слуги все знают, — с непрошибаемой уверенностью снисходительно объяснил. — Надо лишь с уважением подкатиться. Без гонора и крика.
Это я и так в курсе. Не в первый раз он справки наводит. Прежде — по просьбе, сейчас — сам решил.
— Тогда и стал поджидать.
— Ну а ежели бы не в покои царицыны с уважением, а в тюрьму, что бы сделал? Нешто на штурм пошел?
— Охрана тоже люди, — с усмешкой возражает. — Повернуться разно может. Побег устроить аль весточку передать. Пусть и просто питание приличное. Вы думаете, кормят там?
— Пошто я тебе?
— Вы, Михаил Васильевич, мой случай, — сказал Андрей очень серьезно после секундного молчания.
Здесь под случаем подразумевалась удача.
— Как встретил, так жизнь переменилась кардинально.
Как многие недоучившиеся, но свысока относящиеся к остальным, не понюхавшим наук и прикладываемым к ним розог, он обожал вставлять «умные» словечки в речь. Не самая худшая слабость.
— Бывает, фортуна пройдет рядом, а ты испугался пойти за ней. Я такой ошибки не совершу! В общем, вы мой, семейства тоже благодетель, и я для вас что угодно сделаю. Скажете — украду или убью, чтобы мне с места не сойти и печенки сгнили внутри, коли лжу произношу. — И он перекрестился.
Вот так? Что угодно?
— Ты, часом, в Меншиковы не метишь?
— Нет, тот плохо кончил. Занесся чересчур. А другие денщики Петра Великого — Бутурлин Александр Борисович, Василий Иванович Суворов, Ягужинский Павел Иванович — ничуть не хуже карьеру сделали. И главное, сидят сейчас крепко, не в опале пребывают. Большие должности занимают.
Мне стало смешно. Нет, я понимаю мечты, однако это нечто изумительное. Прилично жить, обеспечив себя, оставить о себе хорошую память, попасть в дворяне — это все нормально. Каждый не прочь подняться. Но такое!
— Ты за кого меня принимаешь? За Петра Великого? Я Михаил Ломоносов — помор из деревни Мишанинская на Курострове.
— А говорят, очень вы похожи на почившего императора Петра Алексеевича, — поблескивая в полутьме глазами, сказал Андрюха. — Внешне будто копия. И ведете себя иной раз как он. Наорете — да быстро отходите.
Я среагировал с заметной задержкой. Уж очень странная идейка. Потом рука сама потянулась и взяла пацана за горло. Давно со мной такого не случалось, мы с телом нормально сосуществуем и очень неплохо притерпелись друг к другу. Уже не промахиваюсь, не спотыкаюсь на бегу и не нуждаюсь в отвлечении, чтобы дрова рубить.
— Ты на что, гадский выкормыш, намекаешь? — прошипел в испуганное лицо. — Мать мою шлюхой величать вздумал? — При каждой фразе встряхивал не особо тяжелое тельце мальчишки не хуже терьера, ухватившего крысу.
И это тоже не я, подумал с оторопью. Полез наружу Михайло всерьез. С трудом разжал пальцы и швырнул его к стенке.
— Не мои слова, — держась за горло, прохрипел он. — Люди молвят.
— Какие люди? Впрочем, молчи, не говори. Пасть свою зашей толстыми нитками и не повторяй чушь. А буде вякнет при тебе кто — можешь сразу бить.
Я подумал уже трезво, выплеснувшаяся наружу ярость потихоньку ушла, и ум не туманился. Вариант реально неприятный. Не дай бог, пойдут всерьез разговоры. Надо пресечь сразу и резко болтовню. В моем окружении такое невозможно. Тут всерьез и до «Слово и дело» рукой подать. И доказывай потом, что не верблюд и тайного злоумышления не имел.
— Тебе который год?
— Шестнадцать скоро, — ответил с запинкой.
— Пора головой пользоваться и тем веществом, что внутри черепа находится, — в особенности. Не кушать в нее и не шляпу поверх носить. Думать! Пусть все так, разве это к лучшему?
— А разве нет?
— Думай! Царская кровь не водица. Кому нужóн еще один претендент на трон мужского пола, да еще сомнительный? Кто за мной стоит, кто поддержит, кто испугается? Дойдут разговоры до доносчика — и всем нам на дыбе висеть. И не найдут ничего, так загонят в Сибирь аль еще дальше, дабы умов не смущал. А и отпустят потом, так шкура не казенная. Внял?
— Да, Михаил Васильевич, — покорно соглашается. — Больше не повторится.
— Вот и ладно, — вздыхаю с облегчением. — Хочешь при мне и дальше состоять — не лезь вперед батьки в пекло. Я решаю, что правильно!
— Да, Михаил Васильевич, теперь осознал. Можно меня выдрать за глупость.
Ну да. Россия вскорости погибнет, коли народец не драть. В аксиоме нет сомневающихся. И почему у меня чувство, что он соглашается, да идею про запас прячет? И не прогонишь: удобен и полезен.
— Только в остальном я ничуть не раскаиваюсь, — будто эхом мыслям, довел до меня Андрей. — Куда вы, туда и я. В лепешку разобьюсь, а исполню любое поручение.
Забавный вопрос: а что ему еще слуги поведали помимо рассказа об аудиенции? Про причину — обязательно. А происходящее внутри — шалишь: я прямиком к карете. Но это в принципе и не суть важно. Анна Иоанновна решает. Она приказала.
— А завтра кто больше предложит…
— Зря вы так, — укоризненно сказал он. — Пусть я не гений вроде вас в науках и словесности…
— Не льсти, не люблю.
— …Одно твердо знаю: единожды предавши, кто тебе поверит. Потому хозяин может быть исключительно один. Против пользы вашей никогда не пойду, честь моя хоть и невелика, но имеется. Преступить чрез нее — все одно как из рода людского низвергнуться.
Может, это ему на роду суждено было поэтом стать? Ишь, как витиевато выражается. А я все обломал, пустив по иной стезе… Теперь поздно. Все их семейство подобрал да за собой потащил. А теперь пообещал девчонок пристроить к царевне. Понравятся — останутся рядом. Там другие перспективы. И по деньгам, и по замужеству. В графья на манер родственников Екатерины Первой не попадут, но по происхождению ничуть не хуже Скавронских, Гендриковых и Симановских, вышедших из крестьян.
А я ведь об этом не подумал, рекомендуя в ближние служанки. Ему пеняю на отсутствие мозгов, а сам туда же. Без этой беседы и не допер бы. Не научился я еще по-настоящему дальше двухходовки думать. Все еще брезгаю дополнительно унижаться. Лишний раз поклониться и попросить спина не переломится. А не так я воспитан — меня, бывало, просили, сам — никогда.
Пора выбросить окончательно и бесповоротно прошлое. Возврата не будет, про миссию мне ничего не известно. Хватит надеяться на чужого дядю и спасителей, пора превращаться в аборигена.
А Андрюха молодец. Себя предложил и меня попутно повязал обещанием. Как бы не сообразительней гения Ломоносова оказался в итоге. Тем более что я-то в курсе, насколько фактически не титан мысли и практики.

Глава 4
СЕРЬЕЗНАЯ БЕСЕДА

— А что ты пишешь?
— Ваше высочество уже обдумали сказку? — показательно удивляюсь. — И какие выводы сделали?
Это у нас такая игра. Я Лизе очередную главу, а наутро она засыпает несчастного сказочника градом вопросов. И не по тексту. Ничего непонятного в моем изложении он не содержит. Просто раньше с ней о подобных вещах и не пытались беседовать. В основном ее образование исчерпывалось грамматикой, арифметикой, началами географии с историей, немецким и французским языками, и на закуску танцы.
Считается, для девочки достаточно. Еще книжки. «Тристан и Изольда» — не худший вариант. Я-то считал, жанр женского любовного романа родился с появлением всеобщей грамотности. Оказывается, нет. Чисто ради интереса пролистал и понял — такого не потяну. Исключительно за большие деньги и с голодухи. В смысле, чтобы мне платили.
Проблема в том, что на троне сидит столь же дурно воспитанная тетушка. Самостоятельно Анна Иоанновна разве что подписываться умеет. В принципе не вредная и без особых заскоков женщина, судя по двум состоявшимся у меня с ней встречам. Вторая — с отчетом не так давно, при толпе придворных, уже не интимно.
Однако управлять государством она пытается на манер поместья. Встревает в мелочи, не замечая основного. Ну а про обращение с дворовыми девками — то дело нормальное. Бить по щекам, отправлять фрейлин лично стирать грязное белье или заставлять плясать себе на потеху — все же получше порки. Об этом мне исправно доносит Андрюха. Ему лучше знать.
К сожалению, в России много больше проблем и трудностей, чем в самом лучшем имении. Надо хоть слегка разбираться в финансах, а не издавать указы «с гневом», призывающие чиновников исполнять свой долг. Проку от них — как крокодилу от зонтика.
Недоимки по-прежнему не собирались, хотя здесь уж не вина государыни. Большинство долгов накопилось с бог знает каких времен. Ревизии подушные проводились несвоевременно, кто сбежал, кто помер, кто впал в нищету, а бюрократические колеса продолжали медленно и со скрипом крутиться. Чаще вхолостую, иногда перемалывая в кровавую труху невезучих.
— Так что?
— Проект для вашей тетушки.
Я надеюсь, она меня позовет на прощанье и получу шанс подсунуть лично в ручки. Вряд ли сразу подмахнет, но вдруг заинтересуется.
— О чем?
— Пока еще нет названия. Скорее всего, «О необходимости реформы российской гражданской грамматики».
Тут ударение именно на слове «гражданской». В Московской Руси вообще не было четких правил правописания (кроме немногих слов церковной традиции, но даже здесь были разночтения). Писцы корябали совершенно по-разному, на слух. Кто как хотел, тот так и рисовал.
С некоторых пор книги светского содержания выходят в виде собственноручно почерканном Петром Великим. Он исключил из алфавита «пси», «кси», «омегу», «ижицу» и другие буквы, изрядно облегчив мне вживание. Еще появились в текстах прописные (большие) и строчные (малые) буквы. Раньше писали все одинаково, и иной раз не разобрать, где слово или предложение заканчивается.
Встревать в дела церкви мне не по чину, но как минимум реформа грамматики один раз уже состоялась. Почему не попробовать вновь. Нельзя сказать, что сегодня все твердо знают грамматику. Многие продолжают писать как пожелают, употребляя даже в официальных указах «милостию не оставим», «с радостию своею… и без всеякаго». Оттого и меня за шиворот до сих пор не словили. Подумаешь, не так выразился. Главное — смысл доходчив.
Я, честно говоря, большинство школьных правил насчет «жи  и ши  пишутся через и», а также «уж замуж невтерпеж  без мягкого знака» успел позабыть за отсутствием практики в Швейцарии, однако есть вещи доступные и простые. Подогнать под себя алфавит, в первую очередь убрав буквы Ѣ (ять), Ѳ (фита), Ѵ (ижица) и I («и десятеричное»), вместо них использовать привычные в будущем Е, Ф, И.
Самое важное — избавиться от твердого знака Ъ (ер) на конце слова.
Когда слова шли сплошным набором, он требовался для разделения. Сейчас, с появлением пробелов, абсолютное излишество и необходимо исключить. Кроме всего прочего, серьезная экономия бумаги для типографии. Я даже специально пересчитал на трех страницах и привел в тексте среднее количество с дополнением, сколько места (страниц) Ъ занимает в итоге.
— Книги должны быть доступны для чтения, не вызывать отторжения иностранными выражениями, путающими смысл, и не содержать ненужного.
Лиза фыркнула.
— А что есть ненужное? — потребовала, глядя с превосходством поймавшего на страшной ошибке.
— Например, — с укоризной говорю, употребляя логику взрослого, не любящего, когда его сбивают, — желание уклониться от ответа. Я про столь настойчиво требуемую сказку. Все честь по чести закончил, а в ответ?
— Это неправильная сказка, — сердито отрезала Лиза, подходя ко мне и усаживаясь напротив, с той стороны стола.
— А какая должна быть?
— Со счастливым концом.
Ну, ей подавай свадьбу под занавес. Девчонка. Немецкие сказки, не адаптированные в поздние времена для мягкой психики инфантильных детей, те еще ужастики. В прошлом явно иначе многие вещи воспринимаются. У швабов полный список всяческих извращений присутствует — от самых простых вроде каннибализма до изнасилования спящей красавицы женатым (!) королем.
— А здесь нет конца! — обвиняюще воскликнула.
Ну точно, пришлось слегка подредактировать. Необитаемого острова нет, я, честно говоря, и не помню толком, что там происходило, а выдумывать с ходу пороху не хватило. И так пришлось отсебятиной постоянно заниматься. Невозможно помнить три сотни страниц наизусть. Я же не компьютер. Стихи проще.
Я вообще не уверен, сколько там осталось от изначального. Общее направление сюжета, и не больше. Еще попытался показать разные точки зрения на события и внятно объяснить, что за дядя такой министр финансов, кто такая коррупция и зачем посылают шпионов. Жизнь как она есть.
По мне, две на свете книги, доходчиво рассказывающие детям о взрослых проблемах. Эта дает понятие о свободе выбора, об ответственности власти, о бремени долга и сознательном самопожертвовании. Вторая, «Незнайка на Луне», доходчиво излагает теорию и практику капитализма. Не для нынешнего века: не доросли пока.
Короче, вместо ареста и высылки Матиуша, осуществил отбитие нападения с большими потерями и прощальное раздумье на тему построения нового государства. Прежнее, с детским парламентом, оказалось несостоятельным.
— Приходится самой обдумывать, разбираться, искать пути, — подпустив слегка иронии, соглашаюсь.
— О чем ты? Не так все! Сам постоянно пытаешься сделать, чтобы всем было хорошо, и вдруг на прощанье: «Никак!» Так не честно!
— Не выходит счастье для всех, — грустно говорю. — Я бы и сам не прочь такое придумать, но — никак.
— Почему?
— А чего общего у крестьянина и его хозяина? Один мечтает о свободе, второму нужны работники, и желательно помалкивающие. Как совместить и удовлетворить обоих? То, что кажется правильным одному, может показаться совершенно недопустимым другому. Всеобщее счастье невозможно хотя бы потому, что каждый человек понимает его по-своему.
— И что же делать? — потребовала Лиза после долгого молчания.
Есть в ней эта черта, все старается тщательно изучить. Я сначала думал — нерешительность и неуверенность в собственных суждениях, хочет предварительно получить авторитетное мнение… Не так. Она осторожна, но отнюдь не страдает слабостью характера. Просто всегда долго обдумывает слова и поступки, а со стороны кажется — не готова к действиям. Когда ей чего-то действительно хочется, не стесняется идти напролом или требовать ответа.
— Разум должен быть универсальным руководством: все следует делать, не поддаваясь влиянию сиюминутных эмоций. Свершенное в запале и ярости не ведет к добру.
— Это не ответ, — морщась, отрезала она.
— А иного я дать не смогу. Смотреть в лицо истине, пусть самой печальной и неприятной, не боясь признать собственных недостатков, — ключ к победе.
— А у тебя они есть? Недостатки.
— У всех имеются. Нет безгрешных людей на свете.
— И какие?
— Горячность в первую очередь. Иногда я в ярости не контролирую себя. Очень неприятно, когда все заканчивается.
— Да? — с любопытством переспрашивает.
Еще не хватает подробностями делиться. Или про моего колмогорского покойника ребенку поведать. Ей, быть может, и любопытно, да мне вспоминать кисло.
— Пытаюсь с этим бороться, обуздывая природную натуру.
— И как?
— С переменным успехом.
— А еще? — после паузы потребовала. — Чем нехорош?
— Ну, кто же сознается в проступках прилюдно? Чай не на исповеди!
— Таня, — говорит без задержки, — принеси господину Ломоносову чай.
Это она устраняет свидетеля, отсылая служанку. Сообразительная девочка. Только разбежался я каяться всерьез. Или за сумасшедшего примут, или на костер потащат. Кстати, нашли общий язык с моей протеже от семейства Акулины Ивановны. В ее возрасте надо иметь нормальную подружку, а не сидеть взаперти. Танька как раз подходящая по всем параметрам. Бойкая, умеет слушать, сама способна многое рассказать, и рангом заметно ниже. Никогда не заслонит и навечно на вторых ролях за спиной.
— Я ленивый, — говорю тихим шепотом, убедившись в уходе Таньки.
— Ты смеешься! — воскликнула Лиза с обидой.
— Честное слово, ваше высочество. Не умею, вернее, не так… Мне очень быстро надоедает однообразная работа. Понимаете, есть одна многообещающая идея об улучшении вакцины, но для ее реализации необходимо найти определенную дозу лекарства, способную на действия в строго определенное количество времени. И для этого требуются многие месяцы упорного труда с фиксацией каждого опыта. Мне не хватает усидчивости. И я сделал хитрый ход…
— Какой? — не выдержала она затянувшегося молчания.
— Поручил другому этим заниматься. Моему хорошему знакомому, обладающему безграничным терпением и готовому точно исполнять данные инструкции.
— Ага. — В голосе азарт.
Ей кажется, обнаружился философский камень. А ведь нормальная реакция любого разумного существа — переложить исполнение на нижестоящего. Отсюда и вечная бюрократия с бессмертным законом Паркинсона. Вот что делать при их полном отсутствии?
— Надо только очень тщательно изучать человека, прежде чем давать поручение. Не всем можно доверять. Порой тот, кому ты веришь, очень сильно может подвести. Поэтому за всякое порученное дело должен отвечать один, и только один, конкретный человек. Справился — я с удовольствием возьму его в долю.
— И не жаль? Денег. Он все равно обязан.
— Делать дело ради чистой наживы — неинтересно. Куда важнее оказаться быть полезным людям, и тогда в прибыли нет ничего дурного. А человек, зная, что с другим поделился, и сам стараться станет. И непременно расскажет потом о твоей щедрости или обманутых ожиданиях.
Реально это, конечно, не так просто. Чаще всего практически невыполнимо, но я же не грузчику и не нищему у церкви втираю. Рано или поздно она станет женой очередного принца с кучей подданных или даже императрицей Российской. Дай бог, западет что-нибудь из моих нотаций. Не самый худший вариант, коли помимо собственного комфорта и о жителях державы побеспокоится слегка.
— Бывают случаи, когда ты просто не разбираешься в чем-то срочно необходимом. Когда не знаешь, признавай, что не знаешь. Не пытайся обмануть: люди поймут и за спиной станут смеяться. Поменьше говорить, побольше слушать. Достойнее найти специалиста и спросить. А лучше — двух. И сравнить ответы.
Вернулась Таня и принесла поднос. Слегка неуверенно сделала положенное приседание, данную науку ей еще долго усваивать. Зато чашки расставлять и наливать чай умеет бесподобно. Все тянуло за язык поинтересоваться у нее потихоньку — не грызет ли сахар хозяйский втихомолку, но, думаю, вся прислуга не без греха.
О! Черт побери! Почему я опять торможу! Самоваров-то в Москве не видел ни разу. Когда же их производить стали? Можно еще одну идейку с пользой для себя лично внедрить. Мастера знакомые уже есть. А сама вещь элементарная. Сосуд с водой, топка внизу — угли или древесный уголь, что много проще, и жаровая труба насквозь для нагрева. Еще краник, и все из меди. Снаружи изображения красивые — это мы с Лехтоненом сообразим. Форма внутренняя достаточно сложная, но на то существуют Демид и Козьма.
Или что-то еще требуется? Никогда в руках не держал, помимо электрического. Там устройство все же не такое. Но к чему сложности? Красота, удобство в простоте и легком доступе к любой части агрегата. В России самовары в каждом доме имелись — это же какие бабки сшибить выйдет!
— Надо просто понимать: я такой, какой есть, и пытаться измениться к лучшему, а не бессмысленно ждать удачи. Она приходит к тем, кто над собой работает. От жизни не уклониться, и она продолжается даже тогда, когда кажется, все для тебя закончилось и выход отсутствует.
Тут очень в тему ложился анекдот про два направления съеденного, только не уверен, насколько он подходит для девочки ее возраста и воспитания. Так недолго и опошлить воспитательный процесс.
— Правителю все это гораздо труднее, — задумчиво сказала.
Ага! Все же не зря старался. Посыл она поймала.
— Не умеешь управлять собой — не потянешь и власть над многими, — заверил твердо. — Совершенства достичь невозможно и не нужно. Что бы ни сделал, всегда найдутся недовольные и обделенные.
А взгляд у нее тоскливый. Как бы не напугать окончательно. А то ведь мудрость не всегда приходит с возрастом. Бывает, и старость не помогает, так и остаешься в подозрении, что кто-то что-то тебе недодал.
— Люди часто ругают правителя за жестокость и бессердечие, за невозможность дать им счастье. Человека на троне всегда судят предвзято. Потому что никто не может дать людям все, ими алчемое. Государство существует для наказания людей, отступивших от общих правил. И роль верховного властителя — в защите подданных от произвола. Распоряжения и законы совершенно бесполезны, если они не сопровождаются приведением их в исполнение, — пытаясь закруглиться, но никак не выходя из поучительного тона, заканчиваю неловко. Далеко мы ушли от Матиуша. — Тяжела шапка Мономаха, да рождение обязывает стране служить. Извините, если напугал невольно.
А вот теперь голова вскинута, подбородок выпячен, в глазах злость. Гордость в полном формате. Неудачно высказался.
— Завтра ведь последний день и все у меня нормально?
— Так, ваше высочество.
— Значит, можешь идти, — заявляет. — Награда воспоследует!
— Спасибо большое за общение и ласку, — ответно кланяясь, отвечаю. — Сохраню в сердце милость безграничную, ваше высочество.

Глава 5
ВОЗВРАЩЕНИЕ

Вокруг меня бегали, суетились, спрашивали мнения, заглядывая в глаза. Приятно, черт побери! Во дворце я был один из многих не сильно важных типов, временно используемых. У себя дома — самая большая шишка. Правда, настоящих личных хором с хозяйством так и нет, обретаюсь во флигеле госпиталя с разрешения начальства, сиречь лично доктора Бидлоо. Пока чумы в Москве не наблюдается, пользуемся. Выгнать в теории может в любой момент.
Тем не менее теперь не в углу у добрых знакомых сплю, а имею собственные апартаменты из одной комнаты.
Так, а это что за иностранные морды по мою душу заявились не ко времени?
— Вот, — без особой радости объясняет мой верный заместитель, — господин…
— Антонио Рибейро Санхец, — представляется тот нетерпеливо. Эдакий живчик лет под тридцать, со смуглым лицом и носом, на который с завистью покосится самый уважающий себя орел.
Испанец, что ли? Кого только не заносит на нашу благословенную землю. Правда, католики редко попадаются. В основном протестанты самых разных мастей.
— Иоганн Лесток, — барственно ставит меня в известность более старший с виду.
Безусловно, слышал данное имя, и недавно. Вообще-то все хорошие врачи наперечет, и где-то в разговоре с Бидлоо должно было мелькнуть. Он всех знает, а я не стесняюсь советоваться. Оно и полезно. Все-таки мы по-прежнему числимся филиалом госпиталя, и разборки с подчинением мне не нужны. Проще проявлять уважение. Он в мои дела не лезет, а ему все нужное и так покажу и расскажу.
— Михаил Васильевич Ломоносов, — не особо стараясь подражать безупречным манерам, снимаю шляпу и кланяюсь.
— Недавно прибыл в Московию, — говорит по-немецки Санхец, но с каким-то непонятным акцентом, — и назначен «физикусом» при медицинской канцелярии в Москве.
На слух человека двадцать первого века звучит дико, ну да я привычный. К той физике его должность отношения не имеет. Речь идет о физическом теле.
— В мои обязанности входит подготовка фельдшеров, повитух и аптекарских фармацевтов, однако слухи о вашей деятельности крайне заинтересовали. Особенно о замечательном уменьшении смертности от горячки среди рожениц при вашем методе.
— Я не врач, — честно отвечаю тоже по-немецки, — поэтому метод сей должен по справедливости именоваться по имени доктора Бидлоо, впервые применившего его на практике. А я что, всего лишь пристальный наблюдатель за природой и теоретик.
Лесток почти незаметно ухмыльнулся. И при том я уверен: постарался, чтобы я заметил. Типа от скромности не умрешь. Учиться мне еще и учиться такие вещи изображать. Сразу виден долгий опыт интриганства.
— Простите великодушно, — продолжаю, — я отсутствовал почти месяц…
— С ее высочеством все в порядке? — вклинивается Лесток.
— О да! Бодра, весела и здорова. Именно поэтому я смог вернуться к своим прежним обязанностям. — Он прищурился, явно обнаружив нечто глубинное в словах и моем поведении, чего абсолютно не вкладывал. — Поэтому вас проводит и все подробно расскажет мой друг и помощник Павел Федорыч Иванов.
Тот посмотрел на меня обреченно.
Не любил он подобных мероприятий, и обычно я ему старался не вешать на шею посетителей с докторскими дипломами. От их высокоучености и авторитета он частенько терялся. Чрезмерное уважение розгами вбили навечно.
— А у меня дела, заботы. — Я постарался улыбнуться пошире, на американский манер. — Часа через два разберусь с накопившимися делами — и к вашим услугам. Хорошо? Акулина Ивановна, — приказал, не дожидаясь подтверждения, — за мной!
Мы проследовали в так называемый кабинет. За неимением нужного количества комнат я отвел себе бывшую хозяйственную пристройку, где помимо тюфяка присутствовал стол с двумя табуретками, а все остальное место занимали сложенные стопками книги и всевозможные бумаги.
Книги требовались для образования, и с появлением наличности я принялся жадно приобретать, тщательно отбраковывая старые трактаты и отдавая предпочтение новым. С древними римлянами и греками я уже достаточно знаком и не испытывал потребности углубляться во взаимоотношения цезарей. На самом деле предпочел бы пусть выжимки, но последовательно излагающие хотя бы последние лет сто российской истории. Ничего подобного мне предложить не смогли даже продавцы в книжных лавках.
Вроде бы в монастырях и у богатых аристократов могли быть в наличии самые разные списки и летописи, помимо всем известного обхаянного в будущем Нестора, однако мне туда доступа пока не имелось. Купцы, с которыми я в основном дело имел по части вакцинации, даже при очень приличных доходах не заморачивались такими сложностями. Кроме всевозможных Житий святых у них надыбать ничего не удалось.
Интернета под рукой не имеется, а временами требовалась точная цитата или сослаться на нужное место. Да и некоторые вещи реально важны. Сложно назвать себя образованным человеком и спорить на равных, не представляя, кто такие Самуил Пуффендорф и Гуго Гроций, или не прочитав «Истинного способа укрепления городов» Вобана, а также «Земноводного круга краткого описания».
От иных писаний я весело смеялся, в других (юридических) тонул, настолько сложным и высокопарным языком изложены. И бесконечно конспектировал заинтересовавшие места, перемежая собственными записями из воспоминаний. Обходились книги в немалые суммы, отчего по-прежнему при достаточно солидных доходах мало чего имел в карманах. Приходило и тут же исчезало на самые разные потребности и покрытие очередного долга или выплату пашущим на меня людям жалованья.
Акулина Ивановна в моей личной табели о рангах проходила в должности заместителя по хозяйственной части. Андрюха не иначе пошел в нее. Пронырливостью и всезнайством. Как-то незаметно персонал разрастался, и всех положено кормить. А я еще пытался, и неплохо, чтобы были заинтересованы не уходить. Учишь, учишь иного, объясняешь, почему так, а не иначе, и для чего я требую чистоты, включая телесную, а он, скотина, раз — и запьет. Потом приползает весь в слезах и соплях и просится назад.
После второго случая я это дело отсек. Никаких санитаров или помощников дополнительно. Бабы все лучше сделают и клиенток с уважением обиходят. И иметь с ними дело приятнее и легче. Мужику без причины не перечат и высокую плату за труд ценят. Среди них тоже попадаются любящие заложить за воротник, но меня пока бог миловал.
— Вот, у меня все записано, — сказала она, примостившись на краешке стула и выкладывая на столешницу бумагу.
Садилась она в моем присутствии исключительно по прямому указанию. И это оказалось отнюдь не из большого уважения. Такое поведение чуть не с грудного возраста впитывалось, и каждый прекрасно знал, кто выше по положению и перед кем шапку ломать положено. Я бы точно влетел в первые же дни в неприятности, не работай у меня Михайловы рефлексы. Потом привык и усвоил этикет. Теперь уж и не различаю, когда подсознание срабатывает, а когда сам. Иногда, правда, как во дворце, приходится импровизировать.
— И вот. — Она полезла за пазуху и извлекла оттуда узелок.
— Акулина Ивановна! Вы не способны пришить карман?
— Так спокойнее, — ответила она знакомо. Не переучить уже. Так и будет прятать в дальнейшем.
Высыпала на стол кучу мелочи.
— Девять рублей четырнадцать копеек.
— Авдотья? — спросил чисто для проформы, изучая каракули, и получил кивок в подтверждение.
Женщина была неграмотной и приспособила для ведения бухгалтерии Татьяну. Теперь, когда я ее отобрал и сплавил в услужение царевне, пришлось среднюю сажать за писанину. Все же от Андрюхи польза в доме имелась — больше некому было девчонок учить. Со счетами Акулина Ивановна управлялась лихо, а с записями начинались проблемы.
Фактически совсем не так сложно. Две колонки. Слева расходы, справа поступления. В конце дня (месяца), в зависимости от оборота, подбивается итог, одно минусуется от другого — и дело в шляпе. Когда имеется парочка компаньонов или хозяин, крайне удобно для разбора. Чеков в восемнадцатом веке не выбивают, зато запись, у кого купила и за сколько, элементарно проверяется. Конечно, если не пучок морковки на базаре. Вот на таких мелочах умные люди как раз и набивают карманы. За медный грош редко всерьез попеняют, да покупка не одна и каждый день.
Заставлял я ее заниматься бухгалтерией не зря. Мой папаша, съевший огромную свору собак на всевозможных махинациях, когда я летом приезжал на месяц-другой в гости, искренне радовался и проявлял заботу в своем понимании. В частности, она означала попытки научить уму-разуму. Все эти монологи с поучениями не представляли интереса, но когда по пятому разу одно и то же талдычат, невольно кое-что откладывается. Оказалось, многое из сказанного им тогда имеет глубокий смысл. Нет, я не про сентенции из боевиков: «Держи друга рядом, а врага еще ближе». Таких глупостей он не произносил. Зато подробно излагал свое кредо про подчиненных. Ты можешь доверять им сколько угодно, тем не менее каждого необходимо время от времени проверять. И уж документацию они обязаны вести и предъявлять по первому требованию. Никаких «ты меня уважаешь» или «мы знакомы с детства». Деньги имеют неприятную особенность портить людей. И чем больше их проходит через руки, тем чаще они прилипают.
Воруют все и всегда, убежденно говорил папаша. Если нет, значит, боятся, но, увидев беспечность, не преминут запустить руку в хозяйский карман. В каком-то смысле даже полезно. Иметь крючок на человека и получить возможность надавить на него при определенных обстоятельствах — прекрасно. Поэтому на мелкие делишки можно иногда и закрыть глаза.
Другое дело, когда речь о серьезных кражах. Тут надо быть безжалостным, наказывать жестко, и даже жестоко, и не обращать внимания на причины, чтобы другим неповадно было. Болен ребенок? Приди и попроси. А лезть к чужому вредно.
Заместитель по хозчасти — это не просто так. Множество дел по покупке необходимых материалов, и еще у меня своя сыроварня появилась, опять с ней на паях. Двужильная и своего не упустит. Теперь понимаю, как на одних бабах в Отечественную деревня выжила, да еще и город накормила, пока мужики воевали.
— За портрет…
— Да?
— Ну, ежели как вы желаете, с рамкой золоченой и под стеклом, так просят два рубля и шестьдесят четыре копейки. Не решилась на такую трату. Разрешение надобно.
— Возьми, — показывая на мелочь на столе, разрешаю. — Только стекло действительно прозрачное и не искажает?
— За такие рубли он сам у меня прозрачный станет, — пообещала сердито.
Пельмени на продажу продолжает делать целая компания девчонок, пусть я теперь знаю, что существуют какие-то «ушки», отличающиеся только рубленым мясом внутри. Еще и коровник на ней, включая зараженных телят, откуда я беру материал для вакцинации. Она пашет не хуже папы Карло, а я владелец стада. Оба вполне довольны результатом. Мне потребовалось всего лишь дать деньги и указать направление, а все остальное она взяла на себя. От сена на корма до продажи излишков.
Еще и экспериментирует с моей наводки. Сыры — они же разные бывают. Можно солить, коптить, сдабривать специями. Тут важно не бояться получить неудачный продукт. Я прямо пообещал часть молока под новые сорта выделять и за ошибки не ругать сильно. На сегодня два новых вида с удовольствием берут. В перспективе еще два одобренных мной после снятия пробы. Девять рублей с копейками — это итог за месяц с наших совместных гешефтов. Фактически мое заведение самоокупается без платы за вакцинации. Совсем недурно.
— О! — сказал я обрадованно, обнаружив соответствующую запись, помимо обычных: стирка, жалованье, фураж, продукты, телят с коровами и куда пошли суммы за проданное молоко и молочные продукты. — Достала!
— У голландцкого гостя картупеля нашла, — поджав губы, ответила она.
Чуть не единственный раз, когда посмела возмутиться и принялась возражать с пылом. Откуда это суеверие про отраву от черта, я так и не добился. Типа если в Библии упоминание картошки отсутствует — так от дьявола, не иначе.
— На кухню пошли, — ощущая, как течет слюна, потребовал. — Заодно и мои банки откроем-посмотрим. Полгода прошло, даже свыше — пора.
Поварня у меня работала в лучшем виде. Не все клиентки предпочитали сидеть дома взаперти, многие переезжали во флигель. Здесь в обслуге люди переболевшие, а заодно и можно повидаться с соседкой, потрепаться о делах девичьих и послушать последние сплетни от моих санитарок. А раз такое дело, и кормить нужно. Кого под заказ, кого и без меню.
Естественно, попадались предпочитающие домашнее, но большинство прекрасно обходилось приготовленным на месте за отдельную невысокую плату. Попутно и обслуга со мной во главе себя не забывала. Ведь где варится на два десятка, еще полтора не особо напрягают.
Чуть ли не главным продуктом питания считался ржаной хлеб. Пшеничный редкость и малоупотребим. Ели мясо жареным и тушеным, мясные щи, суп, похлебку, яичницу на сале, молоко, масло, сметану, творог, простоквашу. В постные дни пироги с луком, грибами, морковью, иногда с рыбой, лепешки с ягодами и овощными начинками.
На самом деле питание самого простого человека достаточно сытно. Всевозможные блюда из крупы, репы, капусты, огурцов, рыбы свежей или соленой. Та частенько откровенно пованивала, и люди меня не понимали, когда отказывался. Нормально шла практически у всех. Я подозреваю, просто из-за неумения хранить привыкли.
Хуже постоянный чесночный и луковый запах. Как говорится, «лук от семи недуг». И употребляли его много и часто. Практически от всех изо рта несло. В первое время отвратно, потом привыкаешь. Я ко многому приспособился и перестал замечать. Даже иногда тараканов, считающихся признаком зажиточности, вшей непременных у знатных господ и блох с клопами.
Что толку от посещения бани, если ты после нее натягиваешь старые одежды, где в швах тебя с нетерпением дожидаются. Или твой знакомый при посещении стрясет в доме. А выводить их очень тяжело. Прожарка, устроенная по моим указаниям, портит вещи, и всяческими правдами и неправдами норовят ее избегать.
— Самый простой способ, — объяснял на манер артиста, проводя демонстрацию, — тщательно моешь кожуру, чтобы ни кусочка грязи. Внимательно смотришь. Если цвет зеленоватый, лучше не есть, горький на вкус. Но у нас хороший. — Я показываю всей гоп-компании, от поварят до выздоравливающих, набившейся в кухню в ожидании, когда я начну в очередной раз травиться без ущерба для жизни. Все изначально абсолютно уверены, что мне ничего не будет. Но вот им…
— Чистый картофель режем пополам поперек. А потом каждую половинку нарежьте на четыре — шесть частей. Все зависит от размера. Авдотья, а ну иди сюда.
Та подходит с непередаваемым выражением на личике: то ли радоваться привлечению к действию на публике — доверие и уважение, — то ли шугаться. А пойди че не так, с кого спрос?
— Теперь выкладываем на противень, поливаем жиром, — мне моментально сунули в руку горшок, — и в печь. На четверть часа.
М-да, с часами здесь напряженка. Право же, я не повар и не так часто этим занимался и в детстве. Но что может быть проще картошки? В любом виде и без особых изысков. Вкусно, сытно и никогда не надоедает. Главное — добавить маслица, соли и для особых гурманов — специи. Ну тут я уже пас. Какие и сколько — это по вкусу. Перец нормально, да в нынешние годы недешев. Перебьются.
— Пока не подрумянится, — поправляюсь. — Это называется «запеченная картошка». Теперь вареная. Гораздо проще. Вода кипит? Картошка помыта хорошо?
— Да, Михаил Васильевич, — пискнула девочка.
— Кладем тихонько в кастрюлю и оставляем вариться.
— До каких пор? — деловито потребовала внимательно наблюдающая за моими манипуляциями кухарка.
— Пока нож не будет легко входить. Ткни чуток сейчас. Ага, видела? Твердо. А в вареную без усилий войдет. Будет вам еще и жареная, а пока волоките мои сосуды.
Это очередной проект с дальним прицелом. Как обычно, вышло не очень. В мое время вообще и в нашем доме в частности прекрасно обходились без огорода и закатывания овощей на зиму. Уж что-что, а папаша при желании мог выписать и устриц из какой-нибудь Ниццы. А если они там по каким причинам не водятся — и с Тихого океана.
Честно сказать, он нас не особо баловал разносолами, оставшись верным вкусам своей пролетарской молодости. Селедочка, огурчики, картошечка. Конечно, мы посещали рестораны, изредка заказывали на дом, и я знаком с самыми разными кухнями. Но именно хорошо знакомый советскому человеку набор продуктов, ах да, еще салат оливье и котлеты, — это то, в чем трогательно сходились вкусы бабушки и папаши. И, естественно, к чему приучили меня вопреки стараниям муттер, выписавшей из самого города Парижу французского повара и заботящейся о правильном здоровом питании.
Суть в том, что я в очередной раз никогда не видел, не делал и представляю очень приблизительно технологический процесс консервирования. Зато прекрасно помню про длительность хранения. Несколько месяцев назад, когда дело вакцинации вошло в стабильное русло и превратилось в однообразную рутину, я на эту тему всерьез задумался. Зимой вечно не хватает овощей и фруктов. Летом, впрочем, тоже не особо хранятся за неимением холодильников. Консервы — очень даже подходящее направление.
Естественно, все, как обычно, оказалось непросто. Крышек герметичных из будущего пока не завезли. Жесть подходящая тоже в наличии отсутствия. Точнее, она имелась. В Германии, Австрии и Англии. Как ни удивительно, Москва находится в России, и здесь пока не научились делать подходящее для моих целей по цене и толщине. Выходил жутко тяжелый предмет, который вскрывать приходилось топором. Нож не брал. Я даже засомневался — жесть это или мне подсунули чистое железо. Ко всему еще банку запаивали свинцовым припоем, а я помню про отравление тяжелыми металлами древних римлян, пошедшее от свинцовых труб.
Отодвинул первоначальную многообещающую идею как не реализуемую на данном этапе и занялся стеклянными банками. Что, я не видел в магазинах банок и бутылок разных объемов и размеров? Нарисовать — плевое дело. А сделать — как раз нет. То есть по твоему капризу любой вид, но стекольных заводов в окрестностях Москвы я обнаружил целых три. Причем один из них находился в том самом Измайлове и работал на царское семейство, не беря заказов. И надо было видеть эти предприятия под гордым названием «завод»! Кустарные мастерские — вот для них самое лучшее наименование.
Короче, сделал Фома мне нужное. Он способен выдуть и изобразить из стекла хоть андроидный коллайдер, что бы это ни означало, нарисуй ты его и заплати. За такие деньги, что лучше бы не пытался.
А потом я еще два месяца занимался поиском правильной температуры при стерилизации (лопаются), длительности прогрева с содержимым внутри (опять лопаются). Сегодня полгода как последнюю партию закупорил. Пришло время окончательной проверки. Проделал дырку и понюхал. Кажись, нормально пахнет. Я, правда, не дегустатор. Сунул под нос первой попавшейся бабе, смотрит коровьими глазами и мычит.
— Шавку нашу сторожевую покличьте, — велю, — будем ее угощать. Ну чего стоите? Марш!
Теперь с места сорвались аж три. В глазах остальных разочарование. Не стану я жрать сразу мясное. Ну его. На то существуют другие подопытные животные.
— Акулина Ивановна, проследите.
Она молча вышла.
— Картошка уже спеклась, — говорю между тем, дирижируя кухаркой, — вынимаем, даем слегка остыть. Горячую в рог не суем. — Это скорее для проформы, никто и не рвется. — Теперь в одну руку соленый огурчик из бочки…
Огурцы, как и грибы, здесь жутко дешевы. Их при покупке считали чуть не возами. Зато соль для многих дорога. Поэтому и рассол не так распространен после пьянок, как мне прежде представлялось.
— …В другую картошку — и едим. Угощайтесь!
Количество зрителей неуловимым образом стремительно уменьшилось.
Из всех взяла одна кухарка. Она уже привыкла к моим пищевым выкрутасам и даже начала находить в них вкус. Все же не каждый может правильно сготовить и угодить.
— А ничего, — сказала с оттенком удивления, проглотив. — Скусно.
Авдотья, а за ней еще парочка девочек потянулись за угощением. Я с интересом ждал реплик. Жевали они — как я в свое время кальмара. С глубоким подозрением и сдерживая позыв на рвоту. Принуждать не собираюсь. Мне больше останется.
Хотя нет. Глупо съесть столь полезную жратву. Надо посадить хотя бы один мешок. Неизвестно откуда есть ощущение, что не обязательно целиком клубень, а можно и разрезать. Для контроля поделить огород на несколько частей и проверить. Я же и расстояние, на котором сажать положено, не представляю. Слишком близко не всегда полезно. А кто, собственно, запрещает купить еще мешок-другой?
Сзади хлопнула дверь.
— Ну как там собака?
— Не сдохла, — заверила Акулина Ивановна. — Еще просит — видать, понравилось.
— Вот и замечательно, — бодро отвечаю, — проверь, сварилась картошка?
— Ага, — потыкав в овощ тесаком, способным разрубить надвое вражеского солдата, соглашается кухарка.
Почему-то повара вечно пользуются такими большими. Я обходился всю жизнь гораздо меньшим острием. Правда, раньше редко сам готовил, и уж тем более не на ораву голодных ртов.
— Снимаем, выливаем воду, потом очищаем от кожуры — и хорошее блюдо, да еще и с подливкой, — показывая на банку, провозглашаю, имея в виду обычное пюре. У меня в качестве гарнира в банках большой набор продуктов содержится: мясо с подливкой, крепкий бульон, зеленый горошек, овощи нескольких видов. Проверять опытным путем возможность длительного хранения — так на совесть.

Глава 6
ДОКТОР САНХЕЦ

— Обязательно приеду, — провожая, заверил Лестока еще раз. — Счастлив получить приглашение и прочее.
Язык молол без участия мозгов, а я думал. Не зря мне его имя показалось знакомым. Личный врач и доверенный человек Елизаветы. Той, что дщерь Петрова. Заехал вроде случайно, пригласить в гости. Некие люди вкупе с царевной веселой компашкой ставят спектакль и хотят услышать мое мнение о нем, а также о возможности поставить «Сказку о царе Салтане». Окончание в «Ведомостях» еще не появилось, но у автора ведь спросить не проблема. Понравилось.
Зачем отказываться? Пусть репетируют. Связи — вещь исключительно полезная. Высокие покровители мне пригодятся. Да и известности как-никак добавится. Гости же придут на постановку у ее высочества цесаревны.
И все бы хорошо, но не понравился мне Лесток. Скользкий он какой-то, и дело не в шести проигранных мной за кратчайший срок рублях. Жалко, да не разорюсь. За руку не поймал, так что, может, и не шулер.
И все же первое впечатление редко обманывает. Кажется, не зря с ходу помнилось насчет интриганства. Смотрит, вынюхивает, намеки кидает. По большей части они до меня не доходят, и превращается наше общение в комедию вроде старой французской, когда музыканта принимают за убийцу.
Его в принципе не интересовала ни вакцинация, ни остальные дела, имеющие отношение к врачебной практике. Он привез приглашение и желал меня рассмотреть предварительно, до попадания ко двору Елизаветы. В какой-то момент уяснил, что в профессиональном плане не соперник, и заметно успокоился.
Вот Санхец не такой, подумал, с облегчением освободившись от незваного гостя и усаживаясь за стол. Этот натурально слушает с горящими глазами излагаемые теории о болезнетворных микробах и борьбе с ними. Аж Иванова замучил вопросами. Он сюда заявился не в картишки перекинуться. Мне жалко? Нет, конечно. Как минимум распространит полезное начинание по России. А излагать с каждым разом выходит все легче и глаже. В надцатый раз повторяю все формулировки наизусть.
— Нет-нет, спасибо, — поспешно он отказывается на мой жест в сторону кувшина с пивом. — Я начал изучать медицину под руководством моего дяди Диего Нуньеса в Лиссабоне.
То есть не испанец. Португалец. Одним миром мазаны, а из наших далей их внутренние свары пофиг. Зато ясно отношение к пиву. К вину приучен. Романские народы все с детства хлещут за милую душу. Пиво северней привычно, где виноград не вызревает. Чего нет, того нет. Оно дороже, и предпочитаю хорошую водочку.
— Затем продолжил в Саламанке и, уже получив врачебный диплом, практиковался в Лондоне, Париже, Генуе.
Ишь, как его носило, подумал благодушно. Закосеть с выпитой дозы не удалось, но настроение, и так неплохое, заметно улучшилось.
— Когда я впервые ознакомился с сочинениями Бургаава…
А это еще кто на мою голову? Смотрит многозначительно.
— Решил даже переехать в Лейден и до отъезда в Россию три года слушал его лекции. Вы не знаете о нем? — озаботился, не обнаружив реакции.
— Я все-таки не получил соответствующего образования. Каждого иностранца не обязан помнить. Да и вы, простите, не так давно о нем узнали. Лет пять назад, нет? Иначе бы еще в этой Саламанке выучили.
Он посмотрел на меня с недоумением. Наверное, я был излишне груб.
— Вы поможете достать его сочинения?
— Конечно! — обрадовался Санхец. — В моем багаже «Институции» и «Афоризмы о распознавании и лечении болезней», написанные им для учеников и составлявшие как бы объяснительный текст к его лекциям. Есть и «Наставления по медицине». Я пришлю вам для ознакомления.
— Большое спасибо, — отвечаю, несколько изумленный щедрой готовностью делиться. Обычно врачи не баловали меня своим расположением.
— Это поразительный человек! Он смог вывести медицину из схоластики и догматики, дав новое интереснейшее направление развития. Объяснял процессы жизнедеятельности организмов законами химии и механики. И в этом отношении часть ваших идей, безусловно, совпадает с его! Вы удивительно разносторонний человек, — оживленно продолжает. — Я никак не ожидал от русского…
— А мы все типа лаптем щи хлебаем, — это я произнес на русском, не имея понятия о точном переводе.
Он понял по тону недовольство.
— О! — вскричал столь же по-южному темпераментно. — Я вовсе не хотел вас обидеть! Понимаете, в последнее время в Европе издают достаточно много книг о России. Всем после вашего императора Петра стало вдруг интересно и важно знать о ней. Я перед отъездом прочитал несколько сочинений…
— А их, случаем, калякают не иностранцы, изгнанные со службы и мечтающие хоть задним числом пнуть обидчиков?
Пауза. Он задумался всерьез.
— С этой стороны я никогда не рассматривал, — сознался наконец. — Их писали самые разные люди, от путешественников до послов, но определенная правда в ваших словах присутствует. Любые свидетельства нужно рассматривать и с данной точки зрения.
Судя по поведению моего гостя, элементарная для моего прежнего времени мысль о критическом отношении к любым источникам здесь до сих пор не привилась. Я мимоходом совершил очередной прорыв в сознании отдельного представителя западной культуры. Хорошо хоть не переклинило.
— И все же, — опять после паузы, — вы только не обижайтесь, не все в них неправильно. Например, когда сидишь за столом с русским — даже образованным человеком, даже дворянином, — постоянно стойкое ощущение, что, если скажешь нечто показавшееся ему обидным, — он выхватит из-за голенища нож и тебя зарежет.
Я невольно заржал.
— Благодарю вас, — отдышавшись, говорю, — за эту замечательную минуту. Я непременно запомню, отложив на полочке рядом с цитатами древних римлян.
Он развел руками с неуверенной улыбкой.
— Рад, — говорю вслух, — что вы не токмо способны отрешиться от навязываемых обществом шаблонов и думать своей головой, но и не боитесь высказать собственное мнение, — и протягиваю руку.
Он торжественно пожал, поднявшись со стула.
— Почту за честь.
— Никому не нравится, когда о его родине говорят предубежденно и неприятно. Между собой мы можем критиковать порядки или ругаться на власти и неустройства, но, услышав от постороннего резкие слова, недолго и действительно добраться до его физиономии. Не думаю, что в вашей стране ведут себя иначе.
Санхец еще подумал и кивнул, соглашаясь.
— Просто вы, европейцы, считаете себя почему-то светочем всего. А мы не хуже. Другие, но не хуже. И как в любом народе, у нас бывают трусы и храбрецы, подлецы и альтруисты, жадные и щедрые, честные и вороватые. Не стоит пусть и правильные впечатления о контактах с отдельными личностями переносить сразу на весь народ. Мы люди с данной нам Богом свободой воли. И мне как раз проще всего об этом говорить. Я — помор.
У него на лице большими буквами проступило недоумение.
— Ну как вам объяснить, — пытаясь подобрать правильные слова, бормочу, — скажем, в Швейцарии… нет… кантоны неудачный пример. Ну вот в Испании есть баски, гасконцы и разные каталонцы. Они все говорят на испанском, молятся в католической церкви и для иностранцев скорее всего одинаковы. А внутри страны очень различаются. По поведению, воспитанию и даже языку. Так и в России народ русский отнюдь не един. Есть малорусы, великороссы, а есть такие вроде нас, поморов. Мы живем на окраине и столетиями общаемся и с Москвой, и с заграничными людьми. Нет среди поморов предубеждения против других народов, потому что встречаемся мы с ними регулярно. И с Европой, и с Киевом через столицу, и с Казанью. Мой отец водил корабль в Скандинавию неоднократно, и я на том карбасе присутствовал в качестве зуйка.
Собственно, не я, а тот прежний Михайло, но сейчас не особо важно. Главное — донести мысль, а попутно закинуть в отношении себя кой-какие мысли. Он при случае поделится со знакомыми, и дополнительный кирпичик в стенку выстраиваемой легенды удобно ляжет.
— Вроде юнги, — поясняю термин для большей доходчивости. — Насмотрелся на всякое разное. И как люди живут иначе, и как ведут себя, а без языков и не поторгуешь. Мы ходили с хлебом, досками, текстилем, крупой вокруг Кольского полуострова в Норвегию. Там обменивали товары на рыбу, в изобилии водящуюся в тех водах. Торговать выгодно. На каждый рупь вложенный почти столько же прибытку. Но и риск немалый. Море бывает жестоко. И чтобы не обдурили, желательно знать язык. Не тот, на котором обычно объясняются, — «как твоя купом, давай фир пуд, как твоя нет купом, со, прощай».
Судя по выпученным глазам, он ничего не понял. И неудивительно. Часть слов норвежских, часть русских, попадаются и вовсе не известно откуда. Купцы еще не такое отчебучить могут. Я подозреваю, и лингва франка в Средиземноморье звучит подобным образом. Из разных языков вперемешку. Без привычки ни черта не разберешь. А моряки из любых государств прекрасно объясняются.
— «Если ты будешь покупать, то давай за четыре пуда, а если нет, то прощай», — перевожу на нормальный немецкий. — И стал я думать, пошто течения или северное сияние возникают. Да зачем людям разные языки и обычаи. Тятя отмахивался, для него ничего странного нет. Так Богом дано от начала. А мне мало было, я все думал и в книгах искал ответы. И как по звездам путь определяют — а для того математика важна чрезвычайно. Что обнаружил, а что и сам придумал. Верно аль нет, только практикой проверяется. Да понял я главное — поиск нового и есть смысл жизни. Ну а ежели попутно польза будет людям, мне приятно вдвойне.
А если еще хорошо заработать выйдет, так и втройне. Только излагать я этого не собираюсь. Если не глуп, сам поймет. Наука сама себя прокормить не сумеет. А внедрение нового — дело много тяжелее изобретения. Объяви завтра Анна Иоанновна указ о всеобщей вакцинации — так и бунт грянет. И ведь тебе же на пользу, но заставлять?..
— Я недостаточно самонадеян, — наливая себе для помощи в пересохшем от долгого монолога-лекции горле, — чтобы пытаться убеждать дипломированных специалистов, что болезнь вызывается крошечной тварью, едва различимой в микроскоп. Тем более что они частенько его даже издали не видели.
Врачи в моем нынешнем столетии упорно придерживались взглядов, высказанных еще Клавдием Галеном. Здоровье организма есть равновесие между четырьмя элементами: черной желчью и кровью, лимфой и желтой желчью. На сем фоне мои тезисы блистали неожиданностью и наглостью. Кто он — и кто я. Поэтому прямо в статье совершал поклон в сторону авторитетов медицинских кафедр, поясняя: не могут все заболевания происходить по указанной (микробы) причине.
Скажем, при подагре или грудной жабе — заболевании сердца (скорее всего, нескольких разных) — правильное питание облегчает положение, а значит, в создании внутреннего равновесия заложен некий смысл. В отдельных случаях. На пояснения в виде обмена веществ, кровообращения или холестерола, вызывающего закупорку сосудов, даже не пытался замахиваться.
Мои познания в медицине исключительно из общеобразовательных брошюр, читанных в очереди от скуки. Разница между венами и артериями за давностью и невнимательностью стерлась. Ну что толку, что я помню о существовании витаминов и их полезности? Выделить не сумею. А путем тыка англичане давно разобрались в необходимости давать цитрусовые экипажам кораблей. Не зря их зовут лимонниками. Квашеная капуста ничем не хуже.
Устал я от этих вечных проблем. Ну почему я не инженер… как его там… из «Таинственного острова». Тот на пустом месте умудрялся создавать любой предмет. Хочешь — кирпич сварганит, пожелаешь — и сталь выплавит. А мелочи всякие и вовсе не в счет. Плюнет, дунет — и будьте любезны. А я эти страницы пролистывал. Легко сказать «мы в будущем сильно умные». А что реально знаем? Как выглядит сенокосилка или сеялка, видеть приходилось? А плуг из скольких частей состоит?
Нет, чем дальше, тем меньше верю в неких личностей, засунувших меня сюда. Какой смысл смотреть, как я корячусь? Взяли бы мастера на все руки и воткнули напрямую в царя…
По-любому пора заканчивать. Чересчур разговорился.
— Не примите за обиду, — сказал, стараясь сделать извиняющуюся физиономию, — время уже позднее, а у меня куча дел.
Выглянул наружу и обнаружил спокойно беседующую компанию. Расторопный мне помощник попался. Привел. И беспокоить не стал. Когда натурально срочность имеется, чует за версту.
— Андрюха!
Он, не задерживаясь ни на секунду, подлетел и стал во фрунт.
— Слушаю, Михаил Васильевич.
И смотрит, стервец, на манер преданного пса. Неужели всерьез или прикалывается? Иногда страшно хочется дать по шее, чтобы вел себя нормально.
— Проводи-ка господина Санхеца до дому.
— Зачем? — удивляется тот, и я с запозданием осознал, что продолжаю говорить на немецком. — Я не настолько пьян, чтобы не найти дороги.
— К зиме в Москву собираются разнообразные подонки и воры со всей округи. В лесу не отсидишься — холодно. А потом и уходить не хотят. Чем поджидать с кистенем раз в неделю путника в глухом лесу, проще возле кабака в городе обирать. На улицах в темное время не всегда спокойно. А если честно — здорово шалят. С проводником, знающим местное наречие и все переулки, гораздо проще.
— Да-да, — согласно кивает. — Вы правы. Живя в стране, важно знать ее язык.
Э… вроде я такого не произносил.
— А вы заходите при случае, помогу с изучением. Всегда к вашим услугам! Андрюха, понял?
— Доктора в его хаус доставить.
— Бережно! — приказал со значением. — А вы, ребята, заходите.
— Вы это… — терзая в руках шапку, смущенно сказал Демид, когда я показал на койку, чтобы присаживались.
Что поделать, табуреток у меня всего две, и на одной они не поместятся. Предпочитаю смотреть свысока. Давно мечтаю завести лично для себя нормальный стул, но все руки не доходят.
— Чего это?
— Правда, что Андрюха сказал?
— Откуда я знаю, чего он брешет?
— Что вам пожаловано дворянство.
— Ах, это! Иногда не врет. Всемилостивейше признан достойным звания, герба, изображающего руку с оспенным нарывом за труды. И на оное дворянство дан диплом. Показать?
Он испуганно отшатнулся. М-да, кажется, я в очередной раз серьезно впросак попал. Переход в другое сословие положено иначе отмечать. С помпой и праздником. А заодно и именовать их холопами сквозь зубы.
— Шляхтич я едва испеченный, а дела наши давние, — говорю, перестав искать выход. Как выйдет, так и выйдет. — Садитесь и докладывайте по совести.
Первым приземлился Демид, затем уж и Козьма, с запинкой. Братья походили друг на друга лишь с первого взгляда. Оба кряжистые, бородатые, под горшок стриженные. Я сначала их почти не различал. Ан нет, старший Козьма, а верховодит Демид. Что он приговорит, так тому и быть, хотя в работе именно Козьма решает.
Все шло как обычно. Ни шатко ни валко. Безопасная булавка расходилась бойко. Более того, чрезвычайно резво. Объяснив про разделение труда (здравствуй Адам Смит и лекции об экономике), я получил внимательных слушателей и заметный подъем производительности труда. Вместо десятка в день подсобники клепали сотни. И все же на ней серьезного капитала не сделаешь.
Мясорубка оказалась еще одним сомнительным проектом. Казалось бы, чего проще? Минимум деталей — и котлеты на выходе. Ага, так легко и просто исключительно в мечтах происходит. Сначала долго искали нужный металл. Потом мучились с обычным винтом. Резьбу сделать даже не пытались, соорудили запор на решетку.
Мало того, почему-то московские хозяйки считают, что в фарш легче легкого яд подсунуть. Кому надо, и так сподобится, без мясорубки. Пока что существует два работающих экземпляра. У меня на кухне, и действует исключительно под мои заказы. Второй, почти производственных размеров, крутит мясо под пельмени со всей возможной конспирацией. Узнают — перестанут брать.
Чем плоха вещь, ума не приложу. Кухарки предпочитают рубить мясо. Кроме предвзятости, причин не наблюдается.
— Опять, что ли, новая выдумка? — спросил Козьма.
Демид пихнул его локтем.
— А вот и ознакомитесь.
Косу-литовку придумали до меня и, видимо, литовцы, если исходить из названия. Вещь пока не очень распространенная, так что пусть не открыватель, однако покупают. Колючая проволока оказалась сплошным разочарованием. Стальную и достаточно широкую в сечении и длинную не производили даже в Англии. Только небольшие куски. А мягкая здесь не годилась. Вот и оставалось, исходя из булавочной конструкции, осваивать пряжки, застежки и прочее добро, на удивление пользующееся спросом.
Первое восхищение уже прошло, появились многочисленные подражатели, однако Россия большая, и закупки купцами продолжаются. Итого моя доля почти шестьдесят рублей за месяц. На этой почве братья меня всегда выслушивают внимательно. Худо-бедно через два раза на третий, а прибыток пошел ощутимый. И сейчас уставились на чертеж самовара с любопытством.
Попробуем. Хуже точно не будет. А для начала подарю царице раззолоченный. Или Бирону. Нет, обоим сразу, и неодинаковые. Удачная реклама — двигатель прогресса. Пусть попробуют не подражать, если Анне Иоанновне по душе придется кипяток в любое время. Не просто для нагревания воды, а чтобы держать ее постоянно горячей. Для зимы ничего лучше не придумать!

Глава 7
ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА

Я не великий театрал. Четно говоря, и не помню, когда на представлении бывал. И посещал ли хоть раз. Детские утренники в расчет не берем. По телевизору постановки видел. Ну, понятно, со сцены, не в кино, мелких огрехов не убрать, звука не отгладить, но такое…
Это даже не областной театр, а студенческая самодеятельность. Играть актеры не умеют категорически. Все время неестественно форсируют эмоции и жесты. Для цирка бы сошло. Представление грустных клоунов.
Я покосился на соседей. Зрителей очень немного, почти все молоды, и я не особо выделяюсь. Но как смотрят! Можно подумать, на ярко освещенной площадке выступает воскресший Майкл Джексон собственной персоной. Положительно с критикой лучше не выступать.
Тем более что пиэса лично написана камер-фрейлиной двора Елизаветы Петровны и ее подругой Маврой Егоровной. Некрасивая, но веселая и приятная в общении девушка. Совершенно не хочется ее обижать. И ведь имеется собственный в штате стихотворец Егорка Столетов, музыкант и любовных романсов слагатель. Зачем же я понадобился?
Надо бы проверить наличие театров в Москве и что там ставят. Нет, даже пытаться не стану излагать сюжеты на бумаге. Боюсь, не поймут. Тут людям драму подавай, о прекрасной и беззащитной красавице, дочери короля Иерусалимского, оклеветанного злой матерью мужа и брошенной в пески умирать от солнца и жажды. Ой! А чем лучше «Салтан»? Не зря меня позвали. Как бы здесь не присутствовал очередной толстый намек на теперешние российские обстоятельства и отстранение Елизаветы Петровны.
Кажется, я опять умудрился по незнанию вляпаться в нечто подозрительное. Со сцены неслись высокопарные речи, почему-то на французском. Я не настолько хорошо с ним знаком, чтобы улавливать некие тонкости. Лучше бы на английском или немецком травили текст. Главное понятно — свекровь противная и подлая, типичный сериал. Рожденный в пустыне ребенок теряется в буре. Все плачут, заламывая руки. Ничего ужасного. Скоро обнаружатся какие-нибудь бедуины, бедные и страшно благородные.
Господибожемой, оказывается, это с таких давних пор тянется. Не Пушкин первый набрел на идею. Как бы не с каменного века выросло. И чего я сомневался тырить у него? Сам явно передрал. Правда, все же по-русски оформил. Это жирный плюс и моя искренняя благодарность. Правда, ему заплатили, и вроде как немало. А мне пока в основном обещают.
О! Так и Моисей из той же оперы. Мамаша подбросила в речку, а его фараонова дочь подобрала. Бессмертный сюжет.
Ну надо же! Не просто кочевники, а еще и красавец-вдовец с черными усами и при наличии недавно родившейся дочки. Сейчас организует поиски. Тут едва челюсть не вывихнул, пытаясь не показать. В зале хорошо протоплено, кресло уютное, происходящее навевает скуку, и тянет подремать. А ведь нельзя. Не поймут.
— Как тебе? — тихонько касается моей руки Елизавета.
— Мне нравится, — отвечаю, проглотив ехидные комментарии и получая в ответ кивок.
Опять напряженно смотрит за действием. Будто не ясно, чем закончится. Неправды и интриги злоумышленницы окажутся вытащенными на свет, жена вернется на трон, а от свекрови избавятся самым радикальным образом. Сын поженится с дочерью спасителя. Или это в продолжении?
И все с вычурными позами и не похожими на нормальную речь декламациями. Нет, правда, почему не на нормальном русском? Видать, за тем меня и пригласили. Как бы не самая первая история на родном языке, да вдобавок в стихах и очень в тему.
И ведь не наивные люди, прекрасно понимают ситуацию. Я наверняка много хуже в ней разбираюсь. Побуждения и психология ничуть от хорошо знакомых не отличаются. Больше вкусной еды, баб и имущества. А главное — власти. За нее многие душу продадут. Восемнадцатый век или двадцать первый — ничего не изменилось. Человек — он и в Африке человек. Он и дальше продолжит бегать без штанов, просто вместо ассагая воспользуется «калашом» для получения желаемого.
Нет, в политику я не хочу. Здесь хуже всего, и любой плавает в фекалиях. Честных политиков не бывает. Лучше уж бизнесом заниматься. Там кинут, так за деньги, а не звеня обещаниями. Честнее и не столь неожиданно. И ведь впрямую не скажешь. Портить отношения на пустом месте вредно в любом смысле. Лучше сослаться на занятость и доверить «Салтана» их усилиям. Как поставят, так и ладно.
Или, может, рассказать про теорию Станиславского? Да-да. Много я про него знаю. Как раз парочка анекдотов типа Станиславский любил, держа во рту конфету, делать кислую физиономию и «не верю!». Объяснятель системы из меня тот еще выйдет. Не берись за дело, в котором ничего не смыслишь. Хотя… На безрыбье и рак рыба.
Не требуется быть великим режиссером и даже изучать его творчество, чтобы дойти до элементарных вещей: реализм более органичен и понятен зрителям. Надо вести себя и говорить естественно. Ага, попутно дав понять, насколько мне все это не по душе. Мавра Егоровна умная, я уже понял, враз срубит отношение. И ведь не пройдет, не привыкли они к такому. Все равно что современную эстраду пенсионерам показывать. Не въезжают и морщатся.
Боже мой! Неужели конец!
Я бурно захлопал, вызвав недоуменные взгляды. У них не принято так выражать одобрение? Ну вон же, актеры кланяются. И ухмылочки странные. Рядом раздались хлопки, Елизавета поддержала мой порыв, и все дружно зааплодировали. Причем многие вместо сцены пялятся сюда.
До меня дошло быстрее, чем до жирафа. Только что, на глазах у всех, я продемонстрировал отвратительное мужицкое воспитание. Даже не так. Полное отсутствие и непонимание простейших правил и приличий. Посмел влезть до цесаревны. В другой компании уже волокли бы в пыточный застенок, выяснять — нет ли у меня некоего злого умысла с дальним прицелом. К счастью, здешний народец либерален до безобразия. Уважения, правда, эта выходка мне не добавит. Хотя, если честно, все к лучшему. Чего с мужика взять.
Елизавета молча похлопала по руке, улыбнувшись многообещающе. Видимо, не сердится. Поднялась с кресла, и я поспешно вскочил следом. Положено подать руку или еще как — вопрос крайне интересный. Кинофильмы в подобных вещах не подспорье.
— Пойдем прогуляемся.
К счастью, скачек устраивать или нестись на охоту Елизавета не собиралась. Действительно неторопливая прогулка, причем на удивление без сопровождающих, по земле, отданной ей в вотчину. Это я уже выяснил заранее. Как и про то, что имение не одно.
По придворному протоколу на всех церемониях Елизавета занимала весьма почетное третье место после императрицы и ее племянницы, то есть моей знакомой Лизы. В таком же порядке провозглашалось ее имя в церквах. Если Анна Иоанновна действительно намеревалась провозгласить дочку сестры наследницей, она вела себя достаточно странно.
Реально коллизия решалась простейшим образом — выдать замуж одну из Елизавет за иностранного принца и отправить от Москвы в дальние края.
При желании найти подходящую кандидатуру не проблема. Помимо несметного количества немецких, есть более или менее подходящие Георг Английский, инфант Мануэль Португальский, граф Мориц Саксонский, инфант Дон-Карлос Испанский, герцог Эрнст-Людвиг Брауншвейгский.
А если посмотреть на Восток и сплавить в персидский гарем, то вообще замечательно. К туркам нельзя: Россия с ними вечно воевала за Константинополь, и потомок Петра в чалме — лишний. А в Мадриде или Лондоне иметь родича с кровью Романовых и одновременно Бурбонов или Габсбургов в перспективе могло быть и полезным.
— Почему молчишь? — потребовала Елизавета внезапно.
— Один раз опростоволосился — не хочется окончательно пасть лицом в грязь в ваших глазах.
В каком-то смысле так и есть. Девушка очень красива. На пару лет меня старше, но это особой роли не играет. В нашем возрасте такие тонкости слаборазличимы. Самые мои лучшие девушки уже школу закончили, а кое-кто и в университете обретался. Определенный опыт имеется, и не надо бояться ни последствий, ни претензий.
А Елизавета очаровательна. Кожа белая, зубки без отбеливателей жемчужные и ровные, большие сине-зеленые глазищи, моментально затягивающие в себя. И снобизмом не страдает. Простая до безобразия. С обычными людьми уважительно калякает на улице. Я не про себя, а про жителей слободы. Что ни встречный, то знакомый, и она помнит о каждом подробности. Жена, дети, проблемы. Явно не на показ, действительно сама, суфлер отсутствует.
— Манеры предназначены для окружающих, а удовольствие для себя, — говорит она вполне серьезно.
— Я пока привыкаю. Неопытен в общении в столь высоком обществе.
— Значит, требуется искушенная наставница, — говорит определенно с намеком. — Но говорить ты умеешь. И пишешь недурно. Я раньше и не подозревала, что в нашей стране может появиться литература. — Она звонко рассмеялась. — Все французы да французы.
— Читая авторов, красиво пишущих, сам учишься красно говорить, — пытаюсь отделаться неопределенностью.
Не готов абсолютно обсуждать современную ей художественную литературу из города Парижа. Мы такого в школе и интернате не проходили. До сих пор я читал исключительно научные сочинения и работы. Мольер еще, кажется, не родился, и вообще проще творить многозначительное лицо, отделываясь общими фразами.
— Тогда поведай занятное, для меня, — хитро блестя глазами, потребовала.
Похоже, я перестарался с баснями и сказками. Скоро начнут требовать каждый день новое.
— Однажды встретились две женщины в таверне. Обе грязные и ободранные да голодные. И денег совсем немного нашли. На пару кусков хлеба да пустую похлебку. Хозяин таких посетительниц невзлюбил и отправил в дальний темный угол. Пусть побирушки там сидят и никого из гостей состоятельных не раздражают.
— Совсем плохо, бабушка? — спрашивает тихонько одна из них вторую.
— Какая я тебе старуха, — возмутилась та, — я всегда молода, и зовут меня Любовь.
Совершенно не помню, откуда взялось. Может, и не вычитал, а сам на ходу создаю, склеивая восточные притчи. И направление нужно придать очень определенное.
— Видно, врут легенды, — скривилась первая, — описывая твою красоту, но я не удивлена. По себе знаю, как способны люди изуродовать кого угодно.
Любовь отложила ложку и пристально посмотрела на собеседницу.
— А тебя как зовут? Где-то видела прежде.
— Счастьем кличут.
— Да, — после долгого молчания произнесла Любовь, — не удивительно, что не узнала. Ты тоже, знаешь, не лучшим образом смотришься.
— Люди, гады, — всхлипнула Счастье. — Как признают, норовят кусок оторвать, и ладно бы еще для себя, а то на продажу.
Они обнялись, утешая друг дружку, и, успокоившись, порешили никогда не расставаться. Вместе легче странствовать по бесконечным дорогам мира. Потому если уходит Любовь от человека, с ней и Счастье исчезает. Порознь они не встречаются.
— Ты грустный сказочник, — скривилась Елизавета, аж губы задрожали, и, схватив меня руками за голову, наклонила к себе, впиваясь жадным поцелуем. Губы у нее оказались сладкими и умелыми. — Идем! — отпустив, почти приказала.
Это продолжалось с поразившей меня изобретательностью достаточно долго. Солнце давно село, оставив комнату в темноте. Как-то не до зажигания свечей было, да и не требовались они в тот момент. Страсть была удовлетворена в полной мере, и сейчас ее красивое тело, плотно прижавшееся ко мне, уже не вызывало особого волнения.
Не сказать, что совсем не попадались с моего появления в Москве доступные женщины. Найти их столь же нетрудно, как и в любом городе в двадцать первом веке. Но у меня они вызывали стойкий ужас. Что не моются и обязательно вшами наградят — это как бы в порядке вещей. А вот подцепить гусарский насморк или что похуже совершенно не улыбается. Лечить здесь нормально не умеют, антибиотиков еще три столетия не появится, и страдать потом всю оставшуюся жизнь, глотая ртутные порошки? Спасибо, я лучше потерплю, используя энергию в творческих целях.
Есть, правда, напрашивающийся вариант, но я не настолько опаскудился, чтобы покупать девственниц на базаре. А с обычными горожанками опасно. Вляпаться в историю с разъяренными родителями (и ведь правы будут) тоже не рвался. К счастью для моих бурных гормонов, существовали и иные возможности. Среди клиенток женского пола частенько попадались замужние, с удовольствием наставляющие рога своим супругам. А на славу девки всегда были падки. Любой артист или певец без промедления порасскажет массу случаев. В своем роде я в последнее время стал тоже широко известен.
Ко всему я еще, прямо скажем, оторвал недурственную внешность. И на морду симпатичен, и крепок. Моей заслуги никакой, но, честно говоря, раньше смотрелся хуже. А сейчас прямо орел, и терять достоинства в ближайшее время не собираюсь.
Тут главное — не форсировать события и не трепаться. Полная тайна. Нам огласка обоим не требовалась. Обычно все достаточно быстро заканчивалось. Купчихи редко имели возможность гулять без сопровождения, и с этой стороны все чисто. Иные, кроме как к родственникам, за ворота дома годами ни ногой. А тут такой случай удачный подворачивается!
Ну прямо как сегодняшний. Дико бы смотрелось, вздумай отталкивать и рассуждать про моральный облик, лениво подумал, продолжая перебирать ее роскошные волосы и без особого интереса слушая очередную жалобу.
— Все время следит, — говорила Елизавета, подразумевая свою кузину и одновременно императрицу Анну Иоанновну, — вздохнуть невозможно, чтобы не узнала и выговора не сделала. Почему одеваешься не так, смотришь не эдак и амуры крутишь не с тем.
Так, мысленно напрягся. Можно было и догадаться, а не прыгать с разбегу в постель к царевне. Хорошо, скрытых камер пока не существует.
— Алешеньку Шубина сослала, морда рябая!
Это, видать, предыдущего любовника, без особой радости отмечаю. Опять я влип на пустом месте. Только-только начал нормально устраиваться — и на тебе. Завтра пригласят проехать в Сибирь навечно.
— Я даже стихи написала…
— А прочти. — Многозначительная пауза не могла быть нечем другим, как предложением попросить.
«Я не в своей мочи огонь удушить, сердцем болею, да чем пособить?» — напевно исполнила она.
— Искренне, — честно отмечаю. Страдания страданиями, а я уже здесь. Но ведь от души.
Она благодарно уткнулась в плечо.
— Танцев и маскарадов при дворе мало, вечно карточная игра по копеечке да забавы с шутами. Скучно! И всего тридцать тысяч рублей в год выдает на содержание! — завелась почти сразу вновь.
Ничего себе «всего»! А ведь есть еще личные имения, и с них тоже доход поступает.
— Проси, не проси — ни копейки больше.
Главное, чтобы в долг не попросила. При таких аппетитах я могу и штаны снять, а ей все одно будет мало.
— И как же мне жить?
Как и раньше, цинично подумал. Здесь бы замечательно подошел классический совет: «Не верь, не бойся, не проси», — но в данный момент он неуместен. Елизавета в моих афоризмах не нуждается. Поступать станет по-прежнему, и экономить не заставишь. Как там мне мимоходом Мавра призналась, веселье бьет ключом. К столу цесаревны ежедневно подается вдоволь спиртных напитков, так что в месяц выходило по 17 ведер водки, 26 ведер вина и 263 ведра пива — и это «окроме банкетов».
— Ни на что не надейся, лишь помни о Боге, — сказал вслух, переходя к поглаживанию прелестных выпуклостей и с удовлетворением отмечая положительную реакцию своего организма и ее тела. — Жизнь дается на время, а Господь навсегда. А потому провести дни надо так, чтобы не стало мучительно больно за бессмысленно упущенные минуты. А посему, — я повернулся и навалился сверху на женщину, подмяв, причем она оказалась совсем не прочь, обнимая, — не станем говорить о прошлом. Редкая красота ваша меня подобно магниту железо влечет.

Глава 8
БУХАРСКИЙ ТОРГОВЕЦ

Татарская слобода в Замоскворечье не такой уж и маленький район. Фактически их несколько, давно слившихся и в достаточной степени отгородившихся от остальной Москвы. Нет, заборы и стены, разделяющие город, отсутствуют, но сам образ жизни настолько разнится, что не сливаются абсолютно. Это я еще по той жизни замечательно помню. С ассимиляцией у мусульман всегда не очень, и вечно держатся друг за друга, так и не выйдя из патриархального родового строя.
Живут здесь самые разные типы. Попадаются татары, таджики, узбеки, персы и вообще неизвестно кто. Для моих целей не особо и важно. Теперь я точно знаю, куда и зачем направляюсь, не то что в два первых раза. И ко всему помимо бдительного Андрюхи шествую в сопровождении специально присланного типа. Голова бритая, как бильярдный шар, усищи на манер буденновских, плечи широкие, руки сильные, и глаза вечно настороженно шарят по сторонам. Типичный разбойник, спустившийся с гор.
Причем внешность не кавказская и не азиатская. Всего пару фраз произнес, но говорит не хуже меня по-русски, без всяческих «вах» и «зарэжу». Только присутствует нечто в глубине черных глаз, отчего совершенно не хочется с ним ссориться. Я не великий физиономист, но убежден — убивать ему приходилось, и неоднократно.
— Ассалам алейкум, Ибрагим-джан, — провозглашаю прямо от входа в лавку, оставив на пороге сопровождение. Грабить меня внутри не станут. По крайней мере, в прямом смысле. Вот взять за товар все, полностью очистив карманы, — в обязательном порядке.
— Алейкум ассалам, Михайло, — ответно кланяется полненький мужчина при моем виде, расплываясь от счастья. Ну не иначе родного брата встретил после долгой разлуки. — Присаживайся, сейчас чаем угощу. — Он крикнул нечто непонятное в глубину лавки.
Вот у него акцент имелся, и достаточно заметный. К счастью, переводчик не требовался. С азиатскими наречиями у меня швах, а европейских он не знает. Зато, торгуя с Севером и живущими там, недурно наблатыкался на нашем языке и объяснялся практически свободно, лишь иногда вставляя отдельные слова из родной речи, когда не хватает запаса выразить нечто сложное.
Появилась молоденькая девочка с несколькими косичками, с чайником, чашками и блюдцами. Скромно опустив глазки, она расставила все на низеньком столике, налила куда положено и застыла рядом, в ожидании команды. Мешка, кстати, этого, полностью скрывающего фигуру и лицо, не имеется.
Это я тоже помню из прошлой реальности, оставшейся в будущем. Одежда и поведение мусульман очень зависят от обстановки и воспитания. Есть целые районы, куда лучше не соваться, и есть вполне нормальные и образованные, позволяющие себе щеголять в европейских тряпках. Причем нередко живут рядом.
За девушками своими, правда, следят бдительно обе категории. На практике убедился. Машка, то есть Мириам, шифровалась от своих не хуже разведчика. Причем в качестве жениха я не рассматривался даже теоретически. Гулять любила по-взрослому, особенно на чужие деньги, и бездна темперамента. Но стоило выйти за дверь — превращалась в примерную студентку, прилежно грызущую гранит науки. Строгую и недоступную.
Я уж задним числом догадался, кто кого на самом деле выбрал, вопреки моей попытке познакомиться, и по какой причине. С богатеньким молокососом вроде меня можно было верховодить во всех смыслах, не опасаясь осложнений. Сказала встретимся там — будь как штык, а то развернется и уйдет. Приказала снять квартирку и потребовала подарок — не вздумай отказываться.
А я разве был против? Она многому научила по части так называемого слабого пола. Никакие книги или объяснения опытных людей не дадут столько, сколько личный опыт. И я ей очень благодарен за все, пусть и трижды использовала.
— Понравилась? — хмыкнул Ибрагим на мой взгляд. — Хочешь, подарю?
— Не выросла еще, даже груди нет. Я таких не люблю.
Не хватает еще записаться в педофилы. Не то чтобы кого волновало в данном времени, даже небезызвестной царевне Будур, приятельнице Аладдина, в оригинальном варианте сказки двенадцать лет, и никто до двадцатого века не удивлялся. И все же через некоторые старые понятия я переступать не хочу. Именно не хочу, а не не могу.
— Почему? — Он действительно удивился, а не притворяется. — Взрослая совсем. Таких у нас замуж берут. Да и у вас иногда.
— Дома у меня пока нет, — говорю со смешком, — не в конуре же селить. У женщины должны иметься все условия, иначе не похвастаешься перед друзьями.
— Правильная мысль, — соглашается, делая жест, на который несостоявшийся подарок понятливо растворилась в глубине лавки. Похоже, он сообразил, что это чистая отговорка, но зачем ставить в неловкое положение покупателя. — Красота для того и существует, чтобы гордиться ею и любоваться. С ней обращаются бережно.
Мы попили чай из красиво раскрашенных пиал, обмениваясь стандартными вопросами о здоровье родственников, благополучии вообще и впечатлениями о Москве и погоде. Как правильно проводят чайную церемонию в Японии, не представляю, да и не собираюсь выяснять. В России проще.
— Долго же ждать пришлось, — говорю, решив, что достаточно соблюдал вежливость.
— Путь долог и тяжел. Караван вышел из Бухары в мае месяце, а русские границы пересекли в октябре. Из Астрахани еще месяц. Ничего не поделаешь, — разводит руками. — Расстояния, грабители, жадные государственные люди. Нам ведь в Сибирь положено отправляться, а не в Москву. — И он хитро прищуривается.
— Только не говори про ужасное подорожание товара, случившееся за время перехода!
— Какая удачная мысль пришла в очередной раз в столь мудрую голову! — вскричал он, крайне довольный.
— Но-но! Мы договаривались!
— Не зря так много и уважительно говорят в Москве о Михаиле Ломоносове! — вскричал он, вздымая руки к небу. — Сколь высок его ум и изумительны творения!
Кажется, нашелся некто, норовящий переплюнуть меня в кривлянии. Натурально издевается. Или у них в Азии так принято превозносить достоинства покупателя в надежде его размягчить?
— И не надейся, аллах свидетель, больше не заплачу, чем сговаривались.
Когда я искал подходящего человека, на осторожные расспросы все дружно показывали на Ибрагима. То есть были и другие купцы, кое-кто мог, постаравшись, достать и луну с неба, на манер кузнеца Вакулы, однако лишь один был достаточно честен и всегда выполнял договор. У каждого случаются форс-мажорные обстоятельства, но он еще никого за двадцать лет не кинул. И не по доброте душевной. Долго и упорно создавал целую сеть своих лавок в нескольких странах и дорожил репутацией.
Хива и Бухара не очень-то торговали с Россией. Далеко и неудобно. Максимально — приграничный обмен. А вот он умудрился создать целую корпорацию. От Ферганы до Казани и Москвы ходили караваны с товарами семьи и компаньонов Ибрагима. Лично уже давно их не водил, переложив проблемы на плечи многочисленных детей и зятьев. Сам сидел на самом верху и наблюдал за процессом. Совсем не простое дело при полном отсутствии нормальной связи, нескольких границах и множестве опасностей. Иногда приходилось совершать и путешествия, решая накопившиеся проблемы.
— Аллах? — спрашивает изумленно.
— Это всего лишь одно из имен Бога. «Тот, кому поклоняются», или «достойный поклонения».
Пусть мы и беседовали с Мириам исключительно на немецком, но кое-что она все же рассказывала. Например, как-то сослалась на хадис пророка Мухаммеда: «Стремление к знанию есть обязанность каждого мусульманина и мусульманки». Отнести его можно не только к занятиям в университете. Конечно, если не выдумала высказывание прямо в постели. Я потом посмотрел в Интернете, а там хадисов этих, сиречь высказываний Мухаммеда, десятки тысяч, и сами верующие не могут договориться, какие истинны, а какие нет.
— Шляхтичу не льстит быть скаредным, — переходя на деловой тон, провозглашает мой собеседник.
— Это у кого именьице имеется, любезный Ибрагим, а мне как-то позабыли вручить. — А сам отмечаю, насколько хорошо у него поставлена информация. По радио сообщения о моем возвышении не передавали. За полным отсутствием приемников с передатчиками. — Лишь трудами праведными и спасаюсь от нищеты, — делая постную рожу, ответно восклицаю со слезой.
— Из тебя мог бы получиться неплохой купец, — одобрительно кивает.
— Ты ошибаешься, характер неподходящий. Деньги важны, да. Никто отрицать не станет, но доставаться они могут по-разному. Я не ставлю цели получить миллион рублей. Ведь тогда всю жизнь придется копить его, и он станет моим хозяином, а не я его. Мысли мои будут заполнены золотом, и я стану бояться его потерять. Право быть самим собой и ни от кого не зависеть — вот высшая цель в жизни. Заниматься чем нравится и не бояться потерять вложения гораздо приятнее.
— Это, к сожалению, недостижимый идеал.
— Вот и прекрасно! Мечты не должны сбываться, а то осмотришься по сторонам — и дальнейший смысл жить отсутствует. К мечтам надо стремиться и всегда не достигать их чуть-чуть. Тогда ты будешь если не счастлив, то доволен.
— Ты действительно мудр, — сказал Ибрагим, задумчиво поглаживая бороду и внимательно глядя.
И самое приятное, что это мои личные, а не в очередной раз заимствованные мысли. Останься я в прежнем качестве, а не угоди сюда — продолжал бы прожигать папашины капиталы, нимало не задумываясь о серьезном.
— Будто стар годами, вопреки внешности.
А сейчас неприятно прозвучало. Он наверняка хотел комплимент сделать, на Востоке возраст достаточная причина для уважения, да слишком близко к реальности выстрел вышел. Ну попробую ответно изобразить красивую мину.
— Многое из моих достижений — от прежде живших великих. Я беру их работы и пытаюсь развить. В силу своего разума. Того же Авиценну, Омара Хайяма или Улугбека, создавшего лучшие на тот момент астрономические таблицы.
— Его звали Мухаммед Тарагай ибн Шахрух ибн Тимур Улугбек Гураган.
— Ну извини, ваши имена столь же трудны для европейцев, как наши для вас.
— Русские славятся любовью к переиначиванию имен. Я уже давно не удивляюсь, когда Авраама Иванычем кличут.
— У нас говорят: хоть горшком называй, только в печь не отправляй.
— И все же, без лицемерия и глупой лести, — произнес Ибрагим очень серьезно, — я восхищаюсь твоими успехами. Не услышать о них невозможно.
— Успех — это талант плюс работоспособность и дополнительно удача. Вот она пока меня не оставила, но Бог дает — Бог берет, вот и весь тебе сказ.
— Кто битым жизнью был, тот большего добьется.
А это, часом, не Омар Хайям? Он проверку решил устроить? Ха, да, может, сейчас просто перевода не существует. Или то вообще не его стихи. Косили под известного, подражая.
— «Кто умирал, тот знает, что живет», — отвечаю очень подходящими строчками из хорошо известного.
— Не хочешь осмотреть товары? Есть шелк, китайский фарфор, чай и многое другое.
— Боюсь, мне не потянуть после заказанного, — намекающе говорю. Пора бы завязывать с церемониями и приятными улыбками.
— Сейчас.
Он легко поднялся с низенького стульчика и бодро направился к прилавку. Я с облегчением вытянул ноги. Хорошо еще не предлагают сесть, поджав под себя. И так затекли. Хозяин вернулся и выложил на стол увесистый пакет.
— Зачем тебе столько? — глядя, как разворачиваю множество оберток и изучаю содержимое, спрашивает. — Русские не употребляют, предпочитают алкоголь, — еле заметно морщится.
Вполне понимаю, пророк запретил мусульманам водочку пить, как и пиво с вином. Хотя при желании легко обойти любые запреты. Как-то там в Коране, по словам Мириам, неопределенно сказано. «Будь проклята первая капля вина». Легко делается вывод про разрешение на водку или шнапс. Она с удовольствием прикладывалась…
Вроде то, что нужно, ничем не отличается от прошлогоднего образца. Просто тогда я получил совсем немного. Не на продажу купчина вез — так, побаловаться по праздникам, и, не особо страдая, продал удачно подвернувшемуся покупателю. А вот мое возвращение и просьба привезти несколько килограммов всерьез обескуражили. Такого он не ожидал.
— Как ни странно, лечить людей, — взвешивая на предусмотрительно принесенных хозяином весах, отвечаю.
Раз уж выяснил, кто я и чем занимаюсь, ничего странного. Мелкие тонкости уже другое дело. В принципе я не вру, просто недоговариваю слегка.
— Он успокаивает, и когда врач копается в ране, пациент не чувствует боли.
— Курение опиума опасно, если употреблять длительное время. Привычка приводит к… — Он задумался, не находя слов, и продолжил не сразу: — Человек со временем превращается в животное. Он готов на все ради новой трубки. Способен обокрасть родную мать или брата. Даже убить родных за последнюю монету.
— Спасибо, — искренне говорю, — за предупреждение. Я буду осторожен.
Не ожидал подобного поведения. Все же торговец по идее должен норовить продать побольше и подороже. А последствия — не его дело. Не гонялся же за мной, пытаясь всучить. Сам пришел и очень конкретно спросил.
— Любое лекарство суть яд и отрава, а бывает, становится снадобьем. Главное — правильная доза, — и выкладываю на стол тяжелый мешочек. Прикинул мысленно и извлек из кармана еще десяток серебряных рублей. Он привез больше, чем я рассчитывал изначально. — А понадобится еще — доставишь по той же цене?
— Один верблюд везет восемнадцать пудов груза, — меланхолически поведал Ибрагим новую информацию, — сколько тебе понадобится, столько и доставлю. Но учитывай, его получают из мака, надрезая головки, после опадения лепестков. Тяжелый сезонный труд, и все нужно проделать достаточно скоро. Никто не может держать такое количество людей весь год, а значит, разбивать большие плантации не имеет смысла. Или заранее договариваться под устойчивого постоянного покупателя. А ты и сам пока не очень понимаешь, сколько нужно. Я прав?
— Да.
— Ну и охрана. Столь дорогой и компактный груз всегда привлекает хищников. Так что цена возрастет, буде вес много выше. Увы, увы.
Ну обычная история. Про законы рынка, когда с увеличением количества автоматически падает себестоимость, в восемнадцатом веке никто не слышал. Маркс здесь не в ходу, как и конвейерное производство.
— И на сколько больше?
— Не могу точно ответить.
— Тогда на будущий год обсудим. Торопливость хороша при ловле блох, а не в делах, оплачиваемых полновесным серебром.
— Это правильно, и сказано недурно. Вы вечно торопитесь.
— У нас не принято сидеть на берегу, дожидаясь, пока мимо проплывет труп врага.
Он вежливо улыбнулся. Кажется, китайцы еще не придумали поговорку.
— Говорят, в Турции опиум тоже есть, через Крым достать проще.
Глянул остро. Уверен, эти махинации просчитал без моих подсказок. Не зря я товар внимательно осматривал. Мог и подсунуть качеством похуже. Попутно пусть знает: он на свете не один, и есть иные возможности. Не стоит вздувать цену.
— У меня, кстати, есть для тебя подарок, — говорю. — Не знаю, правда, насколько понравится. Андрюха! Тащи сюда!
Дождался, пока прислонит к столику, картинным движением сдернул тряпку. Ибрагим замер, изучая портрет. Наклонился вперед, погладил рамку. Он явно не знал, как реагировать, выбитый из колеи. Я постарался во всю меру возможностей. Не только оформление, еще и самого удачно изобразить. Не меньше трех набросков порвал и выкинул. Редко так изощряюсь. Обычно раз-два — и закончил. Поскольку не Рембрандт и даже не Левитан, на бессмертие своих творений не рассчитываю. Но эту не зря под стекло убрал. Неплохо вышло.
— Керим! — позвал негромко, и бритоголовый появился мгновенно. — Посмотри, похож?
Это знакомо. Со стороны себя редко кто видит, а в зеркале мы чаще всего строим суровую мину. Мало кто себя узнает на картинах сразу.
Керим что-то пробурчал невнятное на незнакомом наречии.
— Похож! Почему не понравится? — почти обиженно спросил Ибрагим у меня.
— Ну вам вроде не положено человеческие изображения держать в доме.
— А я выставлять не стану, — гыгыкнул купец. — Ай, угодил! Чего хочешь проси взамен!
— Да не надо мне ничего. Ты ко мне по-доброму — я к тебе тоже.
Ну не объяснять же, что на меня иногда находит. Случается со мной не очень часто, пару раз в год. Начинаю нечто — и плющит, пока не сделаю окончательно и идеально. С моей, конечно, точки зрения. Муз девять, и покровительница живописи и скульптуры древним неизвестна, но она точно изредка навещает и сидит на шее с садистским удовольствием. Ну сделал, а выбрасывать жалко. Решил укреплять взаимопонимание.
— Нельзя так! За дорогой подарок положено отдариться, иначе удачи не будет.
— Ну какой он дорогой. Безделица. Сам рисовал, не у художника заказывал.
— Не говори так. Что, это ерунда? И совсем нет! Девочку не хочешь — возьми Керима! Иначе оскорбишь.
Лучше бы скидку за оптовую покупку сделал, чем на фиг ненужного убивца всучивал. Вот зачем мне такой человек с непонятными побуждениями рядом?
— Он раб?
— Ну не могу же я вольного дарить, — фыркнул Ибрагим.
— А давай тогда так — я взял, да вольную ему выпиши. И я доволен останусь.
— Как пожелаешь, — сказал он с сомнением. — Твоя воля. Сейчас рассчитаемся и оформим, как полагается. Хорошо не медные копейки, — пробормотал, изучая мои сокровища и возвращаясь к более насущному вопросу.
Наверное, предложи я того Керима прикончить — он бы тоже не особо удивился. Довел сделку до конца, а затем с тем же приятным выражением на лице воткнул бы мужику нож в тело. Ну да не мне его судить. Разное у нас воспитание, но традиции я уважаю. При условии, что они также мои.
— Странная страна Россия, золота нет, хотя все его видели, серебро в монетах с низким содержанием. Ты ведь в курсе — эти разной стоимости и достоинства.
Еще бы. Сам долго мучился, высчитывая правильную сумму, и не зря прихватил с собой последние остатки наличности. Ни один приличный купчина не упустит шанса снять в свою пользу еще чуток.
Порча монеты — самая любимая игра наших правительств, начиная с первого императора. Говорят, лет тридцать назад цены были в разы ниже. А бедолаги-чиновники так и живут на прежнее жалованье, невзирая на инфляцию. Так его еще и медью платят.
— Считай!

Глава 9
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ НАРКОТИКОВ

В той жизни, все дальше уплывающей от меня, мы проживали в комнате вдвоем, и постоянно одни уезжали, другие появлялись. Мало кто высиживал весь срок, до университета. Не тюрьма, славу богу. Иногда достаточно покаяться и пообещать родителям быть пай-мальчиком. А кто и отправлялся в настоящую колонию или лечебницу. Деньги деньгами, а существуют определенные правила и границы. Переступив их, ты мог и загреметь в место много хуже.
На третий год поселился со мной Леон. Он был странный парень. Гений в химии, без всяких справочников из подручных материалов мог сделать что угодно. От взрывчатки до наркотиков. На том и погорел. Ладно бы еще продавал: всегда найдутся желающие. Как раз нет. В деньгах он не нуждался.
Точнее, как и у всех воспитанников интерната, его родители были обеспечены много выше среднего уровня. Какая-то там фирма компьютерная с акциями на бирже, я особо не вникал. Важнее — им вечно оказывалось не до ребенка, и он занимался химией в свое удовольствие. Именно в лично свое, изготавливая и употребляя изобретенные на досуге новые виды бьющих по мозгам веществ.
Я в принципе не уверен, что в черепе у него к моменту нашего знакомства присутствовало твердое вещество, а не некая слизь. Иногда он был вроде бы адекватен, добр и умен, а спустя самое малое мгновение превращался в угрюмого и противного козла, с которым невозможно иметь дело. Причем практически постоянно на людях душа-парень.
Я на первых порах не въехал, будучи достаточно домашним ребенком и представлявшим все эти закидоны исключительно по киношным картинкам. Марихуану пробовал, а чего сильнее не доводилось. Зато в последний год, не поехав к папаше на каникулы и затусовавшись в веселой компании, посмотрел на ломку в его исполнении. После этого резко прекратил даже экстази употреблять на танцульках. И плевать на разговоры, испугался реально.
То было действительно по-настоящему страшно. Мы вернулись в родной интернат после веселого времяпрепровождения, и где-то через неделю у него закончились запасы. А может, хотел сделать перерыв. Типа мне соскочить раз плюнуть. Этого я уже не узнал. Леон не спал, он не мог сосредоточиться, его рвало и било ознобом при повышенной температуре. Ну мелочи вроде постоянно текущих из носа соплей уже не трогали. Я принес ему «колеса», сходя в самоволку, иначе реально бы загнулся. А вызывать врача он запретил.
Принять дозу он не успел. Пока я штурмовал забор и искал дилера, надзиратель зашел проведать заболевшего ученика. Больше я приятеля не видел, и даже выяснить, куда отправили, не смог. Да особо и не пытался. Меньше всего хотелось, чтобы учителя построили напрашивающуюся параллель. За мной и так довольно долго пристально наблюдали. Даже проверки устраивали и кровь на анализ брали. Благо к тому сроки прошли и выветрилась из меня дурь. Пронесло.
Но я это, собственно, к тому, что Леон преподал мне несколько практических уроков химии. Не так уж это и сложно повторить виденное не в книжке, а собственными глазами. Достаточно один раз поучаствовать. Он как раз героин показательно произвел, но мне хватит и первой стадии. Тем более что сообщение Леона о возможности замены в молекуле морфина одного из атомов водорода в группе ОН на метильную группу СН3, с получением сравнительно безвредного вещества кодеина, выше моих возможностей. Я даже пытаться не стану.
Кое-что необходимое я добыл через аптеку. В ней продаются не одни лекарственные растения, как оказалось.
Любые порошки, притирания и мази готовят на месте. Фармацевтическая промышленность в настоящий момент отсутствует полностью. Вот и стараются специально обученные люди. И при госпитале, естественно, имеются. А здесь меня очень хорошо знают, и если покажешь монету, не прочь помочь в новых исследованиях. Причем не ставя начальство в известность. Кому дополнительная копейка помешает?
Первый опыт удался на славу, но тогда без шприца с полой иглой ничего толкового сделать было нельзя. Конечно, можно просто глотать, но так медленнее усваивается и не зрелищно. Я напряг незаменимого Лехтонена и после очередных ощутимых трат получил искомое, вкупе со специальным металлическим ящичком для кипячения. С запорами, монограммами и отделениями для десятка игл.
Он давно уже может без меня обойтись, однако честно продолжает соблюдать прежнее соглашение о сотрудничестве. Идею поймал достаточно быстро и сделал инструмент, не изображая великих трудностей. Другое дело — захотят ли врачи пользоваться такими штуками под мой инструктаж. Без правильного применения недолго и заразу занести. А относятся к господину Ломоносову профессионалы с все больше заметным подозрением.
Ну вот. Немного труда — и очередная кристаллическая рыбка выловлена из пруда. Запах отсутствует, на пробу узнается по характерному терпкому привкусу. Он плохо растворяется как в воде, так и в спирте, и на выходе вместо положенных десяти процентов от веса получается меньше. Фильтрация подгадила или выпаривание? Но это уже дело поправимое. У меня сырья до фига и больше, набью руку.
— Да! — крикнул на осторожный стук в дверь. — Кто там?
— Вы просили сообщить, когда появится португалец, — доложил Андрюха.
— Очень хорошо, — обрадовался. — Зови его сюда!
Доктор вошел, с любопытством осматриваясь по сторонам.
Да уж, обстановка заметно изменилась с прошлого раза. Тогда кругом валялись книги, сейчас почти все пространство комнаты занято оборудованием. На мой взгляд, хуже и примитивнее обычной школьной лаборатории. На аборигенов обычно производит убийственное впечатление.
— Присаживайтесь. Слушайте, как вас правильно зовут? — любопытствую, дождавшись, когда он устроился за столом. — Я уже слышал несколько вариантов — Санхец, Санхес, Санжес, Саншес и Санше.
— Меня не обижает такая разница, я давно усвоил, что русские обязательно переврут иностранное слово, — машинально ответил, почти дословно повторив высказывание таджика Ибрагима.
— В документах меня не трогает. Мне неудобно обращаться неправильно, — говорю со значением.
— Антонио Рибейро Санхец, и вы можете говорить просто Антонио.
— Тогда ко мне — Михаил. Без отчества.
Если до него до сих пор не дошло, что имя по отцу употребляют в качестве уважительного обращения, а я предлагаю перейти на дружескую ногу, уже ничего не поможет. Только, думаю, все сознает. Очень неглупый человек, готовый, в отличие от большинства дипломированных индюков, выслушать и дилетанта вроде меня. Тут важнее польза, а после изучения статистики смертности в здешнем госпитале и бесед с доктором Бидлоо проникся ко мне симпатией. Точнее, к предложениям, которые я пытаюсь внедрять, и идеям.
— Я пригласил вас для демонстрации столь заинтересовавшего опыта операционного вмешательства без боли.
— Да-да, — он горячо подался вперед.
Те три случая с моей подачи ему описали в подробностях, но до сих пор я надувал щеки и делал многозначительный вид, уклоняясь от разговора. При том мизерном количестве добытого порошка предпочитал держать на всякий пожарный случай лично для собственных нужд. Мало ли, случится что завтра со мной или нужными людьми — а все ушло. Теперь можно идти на контакт.
— Вы действительно добились нового открытия? А почему на этот раз нет соответствующей статьи?
— Я объясню. Но прежде хотелось бы прояснить некоторые вещи. Вы знаете о свойствах опиума?
— Об этом писали еще Гален и Гиппократ, предлагая давать опиумную настойку в качестве болеутоляющего.
— Вот именно, — радостно поддерживаю.
Оказывается, еще древние греки додумались. Чего не узнаешь про них. Такие умные, аж Архимед сжег зеркалом флот. В будущем повторить его подвиг никому не удалось.
— Почему сегодня не используется повсеместно? Множество людей погибает от боли, и ничего удобнее, кроме как накачать алкоголем до полусмерти или врезать киянкой по башке, так и не придумали.
— После появления арабов многие торговые связи с Востоком оборвались. Это продолжили османы, захватившие Константинополь.
Допустим, там и католики успели недурно погулять. До сих пор в Венеции имеются статуи, украденные в разграбленной столице Византии, сам видел.
— А с гибелью Римской империи и знания во множестве утеряны. Лишь сейчас мы сумели продвинуться дальше, но слегка.
— А главное — известный еще со времен пирамид мак не вызревает в северных широтах, — соглашаюсь. — Но по мне это просто лень и неуважительное отношение к людям.
Мне понравился блеск глаз. Азартный человек.
— Данная настойка достаточно известна в фармакологии и многими врачами предписана для улучшения здоровья. Опиум возбуждает дух, вызывает сон и бесчувствие, успокаивает сильные боли. Его прописывают при коликах, плеврите и расстройствах кишечника.
Молодец. Пять баллов. Не зря врачом работаешь.
— Вот и я о том. Можно приобрести сырье при желании. Я это сделал. И после задумался. Большое вам спасибо, — церемонный поклон в сторону доктора, — за знакомство с творчеством господина Бургаава.
Язык не поворачивается сказать так: «Руки не дошли до его откровений». Не успеваю я, времени страшно не хватает, особенно в последний месяц. Елизавета жутко взбаломошная. То ей кататься на лодочке, то на богомолье, и вечно требует моего присутствия. А после очередной попойки и диких танцев до упаду не лежит душа к науке.
— Он очень заинтересовал мыслью о законах химии и механики, применимых к человеческому организму. Я подумал — а нужен ли опиум в его натуральном виде, или, как любое вещество, он состоит из неких химических элементов?
Пауза. Ишь, смотрит.
— Может быть, я не очень разбираюсь в науке, — подпускаю в голос иронию, — диплома университета не получу, потому что не очень хорошо запомнил, что там кто рекомендует для получения философского камня, зато после целой серии опытов удачно выделил из опиума некое вещество.
Со стуком ставлю на стол между нами закупоренную пробирку.
— Пришлось помучиться с отделением примеси, — еще одна многозначительная пауза. — Данная субстанция испытана сначала на собаках, затем на людях. Можно погрузить в долгий сон или одурманить на время больного, чем очень облегчается любое вмешательство на хирургическом уровне. Также можно избавить от болей после операции. Фактически она в десять раз сильнее изначального действия опиума. А при равных объемах сравнивать просто смешно. В унции на пару тысяч доз обезболивания. Вы понимаете?!
— Очень замечательно и с глубокой завистью, — ответил Санхец моментально.
— Есть одно очень большое «но», Антонио, — говорю со вздохом. — Меня предупреждали прекрасно знакомые с ситуацией люди с Востока, что длительное употребление опиума приводит к зависимости курильщика. Или пьющего настойку. Не столь важно. Вопреки убеждениям многих, увлечение сим зельем до добра не доводит. Оно не излечивает болезней и не повышает сил. Оно притупляет эмоции и вызывает помрачение ума и упадок сил при длительном приеме.
Слушает внимательно. Я, похоже, сделал правильный выбор. Доктор Бидлоо практически отмахнулся. Медицинские авторитеты так не считают. Нечего смотреть на реальность. Парацельс с Галеном советовали, что еще надо?
— Хуже того, — стараясь вложить в голос максимум убедительности, продолжаю, — чем дольше употребляешь, тем больше должна быть порция. А постоянный прием приводит к смерти. Достаточно посмотреть на таких людей, чтобы отвратиться навечно. Он просит и ищет снова, не желая прекратить, пусть в лечебных целях не требуется. И чем больше принимает, тем хуже становится. Деградация личности и смерть. И вот здесь встает вопрос о выделенном мной веществе.
Еще одна хорошо рассчитанная пауза.
— Усиление воздействия, если в десять раз лучше помогает?
Молодец! Поймал идею сразу.
— Совершенно верно. Морфий, я назвал вытяжку по имени бога сна, просто обязан сработать схожим образом. Поэтому крайне важно, — для наглядности поднимаю палец, — не злоупотреблять прописыванием пациентам и длительным приемом. Только действительно нуждающимся и страдающим от боли. Не чаще трех-четырех раз в день в течение недели. И ни в коем случае не постоянно!
— Первый закон медицины, идущий от времен Гиппократа, гласит: не навреди! — с пафосом провозгласил Санхец.
Да он идеалист! Неужели в это время уже существовали? Впрочем, это к лучшему. Выходит, правильно выбрал в компаньоны. Не станет крысятничать из гордости и во исполнение клятвы. А навариться в особо крупных размерах мы оба сумеем. Монополия еще и не то позволит.
— И вот здесь меня ожидает большая неприятность, — объясняю вслух. — Стоит опубликовать метод — и найдется достаточное количество бесчестных людей, готовых специально подсаживать пациентов на морфий. Они станут приходить снова и снова, предлагая деньги в любом количестве. Мало кто устоит даже из честных людей.
— Я понимаю, — почти прошептал доктор. — Это огромный соблазн.
— Поэтому я не хочу выпускать из своих рук описание производства. И в то же время против совести не помочь страдающим, если я могу. Дилемма. Я оказываюсь в положении того самого осла, которому предоставлены два одинаковых угощения. И так нехорошо, и эдак не очень красиво. И я выбрал! Пока способ публиковаться не будет. И одновременно я хочу заключить соглашение с вами. Понимаете, мне не с руки бегать по пациентам и предлагать им свои услуги параллельно с врачами.
А вот теперь он насторожился и правильно сделал. Я же не похвастаться позвал, а затем навечно убрать в дальний ящик. Кроме всего остального, я не прочь не только отбить затраты, а еще и хорошо нажиться. Начинается самое важное. Репутация и финансы.
— Потому позже я подробно изложу, чего достиг, покажу практически и научу использованию соответствующего инструмента.
— А…
Теперь он не понял. А я ему еще один козырь предъявляю, выкладывая на стол шприц.
— Если вены резать, кровь идет под давлением. Сердце, сокращаясь, его толкает на манер насоса. И она постоянно переходит с места на место, в замкнутом круговороте.
— Это не доказано, — пробормотал он.
— Не буду вторгаться в высокие материи, просто я считаю и доказал, — это уже с нажимом, — что при введении напрямую в кровь лекарства действие происходит ничуть не хуже, а скорее лучше. Быстрее и в меньшей дозе.
— Вы проверяли вновь на себе?
— Ну да, — подтверждаю с запинкой.
Не сейчас и не в этом теле, но реально употребил под руководством Леона. И даже неоднократно, и не один морфий. Это было баловство, но все в жизни когда-нибудь отзывается. Так или иначе. На пользу моя прежняя дурь вышла.
— Чуть позже я подробно изложу, как пользоваться сим инструментом, а также любые интересующие вас подробности.
Вот тебе еще одна морковка. Если выйдет достаточно скоро, появятся готовые присоединиться к нашему договору другие желающие. Сейчас нужен прорыв, и я его дожму. Он не уйдет, отмахнувшись.
— В данный момент я должен быть уверен в вашем согласии соблюдать мои, — подчеркнуто, — правила в использовании сего порошка.
— Почему не Лесток? — очень логично спрашивает. Я с тем достаточно часто вижусь в последнее время, и опыта он должен иметь даже больше, чисто за счет возраста.
— Допустим, вы мне представляетесь более прогрессивным по взглядам, готовым сотрудничать даже с необразованным мужиком, и что гораздо важнее — честнее француза.
Он слегка усмехнулся. Лестока многие недолюбливали за высокомерие, хотя вроде на здешнем уровне не паршивее иных.
— Мне нужна подробная, исчерпывающая информация о применении морфия и последствиях. Тут есть некая сложность, пока мне ясная лишь в теории. Если взять мышь, найти приемлемую порцию морфия для сна и затем механически пересчитать на человека, ничего хорошего не выходит. Видимо, мы разные не только по весу. Это касается и собаки. Подозреваю, и с более крупными животными, лошадьми или слонами — то же. Я нашел подходящие цифры.
На самом деле я помнил написанное на ампулах. Да и разговор соответствующий состоялся, когда Леон добывал самостоятельно. Ничего особенного делать не потребовалось. Так, мелкая подгонка. С граммами здесь беда: еще не изобрели. Кубический дециметр воды в качестве килограмма веса тоже не канает. Сантиметр я откуда возьму?
В очередной раз спасибо императору Петру Первому, неизвестно зачем внедрившему в России дюйм. Кстати, я давно перестал маяться попытками выяснить — мой это мир или какой альтернативный. Ну дюйм, ну не было в мое время. Ну и что? Могли большевики, к примеру, отменить попутно с твердым знаком.
Зато я точно в курсе: инч — два с половиной сантиметра длина. Еще сотые доли присутствуют, но, когда высчитываешь две сотых от грамма, уже не особо волнует. Главное, я сумел почти точно определить нужные параметры. И не потребовалось ни справочников, ни советов Википедии. Труда это стоило немалого, от изобретения метода до измерительных приборов, — так ничего не дается даром.
— Тем не менее не могу быть абсолютно уверен в их истинности для каждого. Лучше дать морфия слегка меньше, чем вызвать неприятные последствия у страдающего.
Он кивнул, подтверждая. Вот и замечательно.
— Потому до широкого использования крайне важны любые данные о положительных и отрицательных сторонах. Категорический отказ в постоянном применении при просьбах больных и родственников. И крайняя осторожность с дозами. Все мне известное я выложу без промедления, но последнее достаточно сложно. Очень важно добиться точности в применяемых порциях. И последнее. Главное. Если уж пациенты платят за прием и получают максимум удобств, не грех с них взять и за морфий. Это справедливо?
— Сколько?
— Пополам доход поделим.
— Сколько вы хотите за минимальный размер морфия? — поправил он меня.
Я сказал. Он чуть не схватился за голову. В последний момент остановился.
— Немногие смогут себе позволить воспользоваться, — сказал Санхец с сомнением.
— А сейчас нам, — слово «нам» вполне сознательно подчеркнуто, — и не требуются многие. Предварительная подготовка с собиранием статистики.
В мое время компании годами обкатывали новое лекарство. К счастью, в этом веке не нужно заботиться о побочных неприятностях и борцах с фармакологией, а также комиссиями из министерства здравоохранения. Это понятие не скоро родится. Без проблем впарить любое шарлатанство помирающему. Проблема одна: от разгневанных родственников недолго и схлопотать. Вот и не стоит переступать определенную черту и продавать несуществующие услуги. Сибирь большая, и клеймо на лбу — украшение излишнее.
— Откровенно говоря, и сам опиум далеко не дешев.
Цена сухого около сорока рублей серебром за фунт. А химикаты и моя работа? Да и желательно хоть двести процентов сверху. Мы же прибыль делить собираемся. Кроме того, за монополию добавил еще столько же. Честное слово, насколько проще стать натуральным наркобароном и не париться. В таком качестве я устроюсь в любой стране мира. Те же англичане столетием позже в Китае миллионы сделали на продаже опиума. Противно. Лучше меньше, но с пользой и не бояться прихода человека в мундире с ордером на арест.
— Кстати, настойчиво прошу не делиться ни с кем до поры до времени своими познаниями. В том числе и об исходном сырье.
Доктор кивнул с задумчивым выражением на лице. Понятное дело — конкуренты, задирающие цены на Востоке, без надобности.
— Кажется, я уеду из России состоятельным человеком, — сказал он, протягивая руку.
— А зачем вообще ее покидать? Напротив, зовите знакомых специалистов сюда. Моя страна предлагает вам неограниченные возможности. Деньги, меха, земли. Надо лишь приносить ей пользу и не противопоставлять себя местным жителям. Разве, приехав в другое государство, вы показываете, насколько не уважаете его людей? Воспитание не позволит, пусть и не ангелы там обретаются. Но они все разные, есть и замечательные, и мы тоже. Постарайтесь понять окружающих, их заботы, побуждения и стремления. Так намного приятнее и легче жить. А там, глядишь, еще и возвращаться не захочется.

Глава 10
ПРОГРЕССИВНОЕ ЛЕЧЕНИЕ

— Я думаю, в госпитале без труда обнаружится подходящий экземпляр пациента для демонстрации, — захлопывая дверь, говорю Санхецу.
Лечили в нашем заведении в основном острые заболевания или травмы. Причем люди с достатком редко обращались сюда. Предпочитали вызвать на дом немецкого профессионала. Да московское население обращалось к врачам лишь в крайних ситуациях. Люди жили традициями по принципу «Бог дал — Бог взял». Старики и хронические больные умирали дома, «по-простому», ни разу не побывав в больнице.
Обернулся и, что не так часто со мной случается, растерялся. Очередная радость на мою голову. Под стенкой сидит на корточках Керим. Рядом торчит с обескураженным видом Андрюха. Вывести слабо, да и агрессии незваный гость не проявляет. Сидит себе спокойно и смотрит невесть куда.
Поодаль из-за угла выглядывают сразу три девчонки, числящиеся нянечками-санитарками. Всем любопытно полюбоваться на очередное чудо. Подобные типы в восточных халатах нас редко навещают. Я и не упомню, случалось ли за все время моей деятельности во флигеле.
— Ты чего здесь делаешь? — спрашиваю у гибко поднявшегося навстречу мужчины. — Вольную получил? Ступай домой.
— Возвращаться мне некуда.
И тот мешок, что лежит на полу, — его имущество, судя по всему.
— И если я свободен, — практически без акцента отвечает Керим, — выходит, имею право поступать как мне угодно?
Он типа пришел ко мне навеки поселиться? Ну это уже наглость.
— И отныне собираешься торчать у меня под дверью?
— Что происходит? — озабоченно спрашивает доктор. — По-русски он по-прежнему улавливает с пятого на десятое, и мы общаемся в основном на немецком. — Этот человек опасен?
— Это смотря кому, — на том же языке говорит невозмутимо Керим. — Господину Ломоносову — нет. А вас, человек хороший, я не знаю. Может, оторвать ему голову? — Это уже ко мне, и притом явно демонстративно, на том же вполне разборчивом германском наречии.
Я уже давно привык к разнице в произношении и редко затрудняюсь при общении. Классического хохдойча здесь не услышишь. Ко всему и сам объясняюсь далеко не правильно. Мои познания идут из швейцарского кантона, где изначально существует разница с германскими или австрийскими. А за триста лет проваливания в прошлое добавилось дополнительно. Но здесь встречаются очень разные иностранцы — от итальянцев до шотландцев, — и язык, невольно вырабатывающийся в общении, включает в себя слова из разных стран. Английские, французские вкрапления в речи никого не изумляют.
— А чего меня спрашиваешь? Ты же свободный человек.
Санхец покосился с кислым выражением лица. Видимо, предложение прибить ему не пришлось по душе.
— Потому и спрашиваю, — невозмутимо поведал, — пока рабом был, за меня отвечал хозяин. А теперь я сам по себе. Мне он не мешает, а вам, может, да? Так скажите.
Это или какая-то очень хитрая философия, недоступная сразу моему школьному разуму, или прямое предложение на манер Андрюхиного. Ты начальник — и приказы выполняются. Только парня я не первый день знаю и приблизительно представляю, на что он реально способен. А что выкинет этот странный тип, не представляю.
— Михаил Васильевич! — орет не ко времени знакомый голос, и топот, будто стая слонов с костылем скачет. — Есть! Нашел!
Это наш сторож. Отставной солдат на деревяшке. Тупой как валенок, со второго раза усваивает приказания, отчего доверить ничего, помимо рубки дров и парочки столь же интеллектуальных занятий, нельзя. Неизвестно чем закончится. Зато имеет огромное достоинство — не пьет. У него проблемы с желудком: как глотнет чего покрепче, так корчится в судорогах.
— Чего нашел?
— Так человека, как вы просили!
— Я?
— С переломом.
А, да. Что-то такое Павлу говорил в его присутствии. Оказывается, со слухом, в отличие от желудка, у сторожа полный порядок.
— Есть такой! Сам пришел! С крыши упал и руку вот эдак держит, — показывает он.
— Веди его сюда! — суя копейку и получая кучу благодарностей, нетерпеливо говорю.
Замечательно. Удачно совпало. Еще и второй опыт для наглядности проведем.
— Андрюха! Бегом к Журавлеву, пусть все приготовит. Воду, повязки, что он изладил под моим руководством.
— Я знаю.
— Так чего стоишь? А ты, — уже моему нежданному гостю, — приходи вечером, поговорим нормально. Только, Керим, тебя ведь так зовут?
— Да. Можно и Керим.
А можно и Вася? Странно прозвучало. Придется и с этим разбираться.
— Ты можешь как-то переодеться, чтобы не так пялились?
Он определенно с иронией посмотрел на меня, затем на доктора и в заключение на себя. Типа чем отличается его прикид от нашего. Я — чисто по-московски в кафтане, врач — в немецком камзоле и белых чулках.
— Сделаю.
— Вот и ступай пока, — радуюсь. — А мы, — переходя вновь на немецкий для Санхеца, — займемся делом.
Мужик с крыши оказался отменным экземпляром. Глаза мутные, изо рта несет сивухой на добрый километр. Но это еще пусть, и не такое видели. Гораздо противнее были ползающие по нему вши в добрые полкило весом. Как можно откормить, и в таком количестве, я не представляю. Противно до невероятия. Даже подходить неприятно.
Привели его двое детишек неопределенного возраста, истощенные на манер узников концлагеря. Все кости наглядно выступают, будто для составления атласа по анатомии. За собой не смотришь — так за детьми ухаживай. Тот еще скот.
— Этих сначала помыть, затем накормить, — приказываю. Судя по оживившимся грязным физиономиям, предложение им понравилось. — Расспросить об именах, где живут.
Ни в коем случае нельзя их отпускать. Папашу придется пристроить в сарай под замок, и желательно зафиксировать, иначе больше я его не увижу, и все труды насмарку. Значит, и пацанов лучше держать под рукой. Надеюсь, распробовав угощение, не сбегут.
— Пожалуй, ребра с пятого по седьмое сломаны, — сказал доктор после осмотра. — Достаточно тугой повязки. А вот на руке перелом лучевой кости. Вот здесь, — прикоснулся он пальцем, и мужик, вскрикнув, попытался его ударить левой.
Санхец оказался не промах и уклонился не хуже тореадора от нападения разъяренного быка.
— Нам такое лечение не нужно, не правда ли? — спрашиваю серьезно, набирая в шприц заранее приготовленный морфий в пробирке. Погнал назад, с сожалением наблюдая за брызнувшим препаратом.
Антонио шевельнулся.
— Лучше не допускать наличия внутри воздуха. Неизвестно куда он пойдет и как отреагирует сердце. — Точнее, я точно знаю последствия. Проверял. Кролик умер. Правда, на человека такая малость может и не подействовать, но проверять духу не хватило.
Санхец кивнул и посмотрел определенно с уважением. Вон какой я предусмотрительный и скрупулезно готовлюсь до начала лечения.
— В нормальной ситуации лучше все же выяснить правильный вес для определения точной дозы согласно таблице, я ее не зря давал, ребенку может оказаться доза большой, взрослому малой, но и дети бывают достаточно крупные, а мужчины недокормленные. Это важно.
— У меня диплом есть, — с легкой иронией сообщает.
Так, похоже, не особо мои откровения Санхецу важны.
Элементарные сведения и без моих повторений получил давно. Обижаться глупо. С его точки зрения, данные поучения неуместны.
— Здесь у нас взрослый мужчина без признаков интеллекта, и спрашивать бесполезно. На глаз приблизительно семь с половиной пудов будет. Держите его, ребята, — скомандовал подручным. Получать по роже чисто рефлекторно неприятно, да и здоровый жлоб на удивление. — Конечно, гораздо удобнее было бы иметь стеклянный цилиндр с делениями для наглядности при взятии дозировки, но существует проблема герметичности. Поэтому пока пользоваться придется доступным мне способом. На поршне нанесена насечка. А плотность его прилегания необходимо проверять постоянно.
Тщательно протер смоченной в спирту выстиранной предварительно тряпочкой кожу на здоровой руке, мысленно пожурив себя за очередной прокол. Вату делают из хлопка. Надо обязательно заказать у Ибрагима, а попутно прошерстить лавки восточных людей. Ведь они вроде в халаты набивают. Значит, с давних времен производят и полно должно быть. Гораздо удобнее пользоваться нормальным материалом. Использовал — выкинул. Пары пудов надолго хватит, вряд ли дорого.
Воткнул иглу в вену со второй попытки, под бессмысленное мычание объекта, ругаясь про себя. Все же опыт минимальный. В основном на собаках. Всего пяток раз с людьми проверял. Правильно сделал, что привел всю команду. Журавлев и Пальчиков держат, Андрюха на подхвате. Один я весь в белом. Ввести халаты, что ли? Да ну его! И так вечно плачут, что мыть помещение с антисептиками и руки уксусом заставляю.
— На самом деле, если просто в мышцу, тоже дает эффект, но в основном местный. Несколько неудобно и больше лекарства требует. Теперь слегка подождем. А пока, хоть вы и врач, напоминаю еще раз. Внутрь насоса-шприца могла попасть его кровь. Другому пациенту ни в коем случае нельзя колоть этой иглой и механизмом до кипячения в течение не меньше пары часов. И хранить их в промежутке в спирту. Иначе можно вместо лечения занести заразу. Стерильность прежде всего! Это касается и других хирургических инструментов, но я крайне настойчиво прошу при использовании моих методик не нарушать инструкцию.
— Сколько их нужно в таком случае? У меня не одна пациентка.
— Ну на роженицах я бы повременил — неизвестно, как подействует на младенца, — только в крайнем случае. Но у вас ведь и другая практика имеется. Два-три прибора и запасные иглы найдем. Я вас сведу с человеком, их изготовляющим. Кстати, и внутри иголки не мешает после использования прочистить тонкой проволочкой, чтобы не забилась.
— Кажись, готов, — доложил Журавлев. — Обмякши.
Санхец приблизился, похлопал мужика по щеке. Хмыкнул и потянул веко, заглядывая в глаз.
— Действительно без сознания, — прокомментировал, взяв за больную руку и не получив энергичного отпора.
Очень хотелось послать по матери. Я чего столько распинался. Удержался. Некоторая доля скептицизма, особенно при первой демонстрации чуда, не удивительна. Тем более при внешних признаках уважения он просто обязан подсознательно помнить о разнице между нами. У него диплом и европейские медицинские университеты, а я русский мужик с путины, машущий мозолистыми руками.
И в чем-то ведь, без сомнения, прав! Не стой за мной опыт будущего раньше девятнадцатого века — до подобных вещей не додумались бы. А я кой-чего добился, пусть на примитивном уровне. И это уже не плагиат, а чисто мои достижения. Мало того, собираюсь и дальше убивать профессионала морально.
Человек на кушетке невнятно замычал от боли. Даже сквозь наркоз его достало, когда кисть выкручивают, ставя кости на место. Я бы не взялся и с тремя дипломами без рентгена. А Санхец шурует уверенно. Видно — умеет, и рад стараться.
— Теперь лубок, — оглянулся он.
— У меня другое предложение, — говорю спокойно. — Рука должна быть неподвижной, но фиксировать ее можно иным методом.
— Опять новая идея? — в тоне пробилось заметное раздражение.
— Естественно, — говорю весело. — В мастерской у скульптора когда-нибудь доводилось присутствовать?
— Да, но к чему это? — уже несколько мягче.
— Гипс очень быстро твердеет, и ему легко придать нужную форму. Андрюха!
— Сейчас, Михаил Васильевич, — отзывается послушно тот.
— Вода теплая?
— Была, — пощупав пальцем, пожимает плечами. — Пока мы возились, остыла. Да пусть. Все равно не чувствует.
— Что вы хотите сделать? — потребовал Санхец.
— Мы натирали на материю сухой гипс, теперь обернем в нужном месте и намочим. Будет жесткое соединение.
— А если нет?
— Тогда он останется без руки, и мне не особо жаль. Я обещал показать действие морфия, и вы убедились. Так?
— Безусловно.
— Вылечить его я не обещал. Не в моей компетенции. Складывать кости, брр, не взялся бы ни за какие деньги. Но когда все уже сделано умелым специалистом, почему не проверить дополнительно? Мне представляется, мой способ держать руку в неподвижности много проще и удобнее, чем делать шину из досок. Если не хотите, — после паузы, — я сам попробую. Хотя могу и напортачить без опыта.
— Нет уж, — вполне предсказуемо воскликнул врач. — Я не собираюсь пускать лечение в неизвестном направлении. Вы понимаете, что надо сделать сохраняющую в неподвижности повязку очень точно?
— Вы — доктор, Антонио. А я что? Раз всего и проделал. Косой перелом зажил без нагноения. Но это же как бог даст!
Он что-то зарычал, явно почувствовав сарказм, и приступил к действию, осторожно оборачивая руку полосами материи. Не безнадежен.
— Так, ребята, — сказал позже, когда возбужденный Санхец, в десятый раз поколупав гипс на руке слетевшего с крыши мужика, наконец успокоился. Правда, сразу после этого он вспомнил про прием у себя. Категорически отказавшись принять на грудь по случаю удачного во всех отношениях начинания, умчался. — Павла сюда вмешивать не будем, у него полно других занятий.
Подумал еще раз, расписав подробно ситуацию и загоняя по полочкам. Кажется, все предусмотрел.
— Вас обоих снимаю со всех процедур и трудов. Будете торчать в сарае постоянно. Особенно в ближайшее время, вдвоем. Этот, — я показал на кушетку, — должен оставаться здесь и ни в коем случае не пытаться сломать гипс или пользоваться рукой. И чтобы не вздумал показывать характер. Кормят, поят — пусть ведет себя примерно. Можете его привязать или поить до полусмерти. Либо бить по голове, или все сразу. Мне нет до этого дела. Наоборот, оплачу водку или пиво. Естественно, — сказал на подозрительно заблестевшие глаза, — сами ни-ни.
— Горло промочить, — жалобно прошептал Пальчиков.
— Поймаю лыка не вяжущими — разбираться не стану. Пойдете на все четыре стороны, встреч ветру вольному. Ясно?
— Да, Михаил Васильевич, — дружно проскандировали два обормота, каждый из которых старше меня. Все те же академики из Спасской школы, не преодолевшие барьера старших классов и застрявшие в средних. Фактически я и сам такой. Давным-давно числюсь и не посещаю занятий.
Они прекрасно понимали: чуток я позволил. Главное, чтобы не мешало официальным действиям. Не в первый раз видимся, и изучить тонкости общения успели досконально.
— И сколько нам с ним сидеть в качестве нянек? — осторожно спросил Журавлев.
— Одно из двух. Первое — проспавшись и опохмелившись, войдет в норму, и тогда покличьте меня для разговора. Второе — он полный идиот, и придется сторожить, пока окончательно не заживет рука. Три-четыре недели. Позовете все равно, но второе сложнее.
— Будем надеяться на лучшее, — постно прокомментировал Пальчиков.
— Безусловно, — соглашаюсь, не пытаясь уточнить, какой из вариантов он предпочитает.
У меня тут во флигеле отнюдь не курорт, как многим представляется. Если Иванов не придумает очередной серии опытов, то Акулина Ивановна с удовольствием припашет. Нет, в сравнении с прежним много лучше. Никто не издевается, и даже не порют постоянно. Всего пару раз и пришлось двинуть за все хорошее. В основном за попытки панибратства по старой памяти. Не один я начальник, слушаться положено и Иванова, пусть он три раза приятель.
— И ничьих указаний, пока не прояснится с этим, не слушать помимо немецкого доктора Санхеца. Сидеть здесь безвылазно хотя бы одному, пока второй по нужде отлучился. И лучше в горшок. Второй раз повторять не буду. Что-то неясно?
Они переглянулись.
— Все понятно, Михаил Васильевич, — опять совместно ответили.
А пуще всего они видели, что я действительно изгонял не выполняющих приказы и пьющих. И назад, сколько те ни просились, не принял. Профсоюзы пока не изобретены, пособия по безработице тоже. Предпринимателю счастье и полная свобода рук. Жаловаться некому и бессмысленно. А я — далеко не худший шанс. Достаточно быстро они усвоили, что готовлю на замену, и Павел проскочил в младшие компаньоны, неплохо приподнявшись. Такого добросовестного, как Иванов, долго искать, однако стараются.
— Все, — говорю за дверью, — освободился пока.
— А к Елизавете Петровне не отправитесь? — спрашивает Андрей.
— Она уже вернулась с богомолья? — удивляюсь. Совсем закрутился с химией.
— Так Елизавета Петровна, — с непередаваемой смесью восхищения и насмешки отвечает, — вчерась снова вертались.
И ведь не погрозишь кулаком, он ничего не произнес неприятного. А тон к делу и в Тайной канцелярии не пришьешь.
Как нормальный человек понимает паломничество? Есть некое святое место, где на выбор: находится особо почитаемая икона, похоронен некий святой, мощи которого при прикосновении к ним откалывают чудеса. Или жил некто в тех местах, и кругом следы. Вроде дуба, посаженного лично Пушкиным. Оградка вокруг и посетители, умиротворенно вздыхая, крестятся, прося замолвить словечко на том свете. Вдали от своих суетных, пожирающих душу дел все видится иначе и наступает озарение.
А к месту сему принято ехать или ходить, что гораздо правильнее, не отвлекаясь на всякую ерунду. Может, даже ползти на коленях, вымаливая прощение за грехи. Типа душевная подготовка, облегчение и конец делу венец — исповедь. Обязательно еще поставить пудовую свечку или обычную. Это уж в зависимости от доходов. Вроде логично. По крайней мере, я всегда считал себя абсолютно нормальным и ни с одним реальным паломником дела не имел.
Оказывается, все не так! Конечно, не у всех, а у конкретной Елизаветы Петровны. Отказываться идти с ней на богомолье до Троице-Сергиева монастыря, где-то верст семьдесят, — вещь совершенно выпадающая из моих представлений. Неудобно было уклониться, и я отправился за компанию. Для начала она заехала в город и сходила на очередной бал. Затем отдохнула, сладко выспавшись. Выехав за последнюю заставу Москвы, она вышла из кареты и двинулась впереди обычной свиты из придворных и прихлебателей пешком.
Километров десять мы прошли нормально. Затем цесаревне наскучило тихо плестись, наслаждаясь природой и приятными разговорами. Она пожелала отобедать. Мы неплохо повеселились под обильную выпивку. К вечеру удалились в специально разбитый шатер и тоже недурно провели темное время суток. С утра она пожелала поохотиться, чем ввергла в изумление. Нет, ну всему есть предел!
На третий день я окончательно утратил понимание, зачем и куда мы собираемся следовать. Потому что Елизавета Петровна вдруг засобиралась назад в вотчину. У нее по расписанию ожидалось очередное веселое мероприятие с танцами. Никак пропустить нельзя. Поскольку у меня тоже имелись дела в Москве и оставлять их надолго не очень удачная мысль — ведь живу за счет заработков, а не получаю из казны, — я остался доволен.
Спустя неделю меня пригласили опять на богомолье, причем во второй раз она собиралась начать путь к покаянию с места первой остановки. Я сказал себе: так не пойдет. Развлекаться здорово, но не все же время. А паломничества в таком виде больше напоминают издевательство над верой. Меня не воспитывали в почтении к церкви, от бабушки-коммунистки и папаши-деловара такое поведение вполне понятно. И все же я крайне удивился, столкнувшись с поведением Елизаветы Петровны. Странная у нее вера, как ни глянуть.
— Завтра поедем. Надо за этим проследить и побеседовать. Часа через два очухается, тогда и позовешь.
— Мне остаться?
— Я неясно выразился?

Глава 11
БРОШЕННЫЙ

Глаза не открывались. То есть если очень постараться, можно и добиться, но любое движение вызывало нешуточную боль в голове. Очень не хотелось страдать. Проблема, что я уже проснулся, а помимо палача, с садизмом закручивающего мощный обруч на черепе, внутри сидел еще и звонарь, периодично бьющий в колокол, надежно спрятанный в глубине мозга.
Между прочим, я точно помню из фильма про Ганнибала Лектера, только забыл, из которого по счету, в мозге нервы отсутствуют и нечему ввинчиваться в меня наподобие острого шила. Хоть ложкой ковыряйся, хоть ножом, человек ничего не почувствует. Все это неправильно, и медицина явно ошибается. Болит, и еще как!
К тому же сушняк жуткий. Во рту пробежало стадо жвачных животных, позабывших убраться за собой. Нет, так жить нельзя! Надо искать воду для начала. Я всегда держал на столике кувшин с кипяченой водой, чтобы не бегать лишний раз на кухню. Значит, и сейчас он должен присутствовать.
Со страшным скрипом удалось слегка приоткрыть веки. В щелку немедленно угодил солнечный луч, спровоцировав очередной злорадный трезвон колокола. Это вызвало невольный стон и машинальное зажмуривание.
— Пей, — сказал смутно знакомый голос, и ко рту поднесли кружку.
Я вцепился в нее на манер утопающего за дерево, внезапно обнаруженное рядом, и принялся сладострастно поглощать содержимое. Даже не вода, а замечательный на вкус рассол из-под соленых огурцов. Восхитительный, изумительный и вкуснейший, отдуваясь, признал. Изобретателю положено поставить памятник.
С появлением дна мне полегчало. То есть пыточных дел мастера в моей несчастной башке не успокоились, но уже стало много проще. Даже отдельные мысли возникли. Например, где это я нахожусь и в чьей компании. Отнюдь не у себя во флигеле, как рассчитывал. Кровать роскошная, двуспальная, потолок тоже не мой. Уж трещины в личном кабинете я как-нибудь изучил. Стоп! Чего так странно торможу? Раз койка чужая, да еще такого размера, значит, что?
— Все? Ну давай, — сказал тот же голос, и в поле зрения обнаружился человек.
Уже не мальчик, зрелый муж, изрядно за тридцать, что заметно по морщинкам возле темно-синих глаз, загорелый, с правильными приятными чертами лица, небольшими усами и абсолютно лысый. Щелчка не раздалось, но нечто внутри меня внезапно подбросило отгадку, заставив от изумления открыть рот.
— Керим?
— Пить меньше надо, — с интонацией добродетельного во всех отношениях святого сказал тот с укоризной.
Значит, правильно угадал. Господибожемой, давно так не изумляли. Ко всему притерпелся, а тут вдруг нечто действительно странное. Аж про головную боль позабыл. В неизвестном направлении испарился опасный восточный уркаган, и внезапно родился обычный, ничем не примечательный московский мещанин. Ни в одежде, ни во внешности ничего настораживающего. Усы подстриг, волосы на черепушке, скорее всего, отрастут. Глаза вот не изменились, но сразу не сообразишь. По одежке встречаем, так?
— Еще, — попросил, пихая ему кружку в руки. — Ты шпион, что ли? — спрашиваю, прикончив одним махом и вторую. — Не узнал бы на улице.
— Вы сказали сделать так, чтобы не обращали внимания, — невозмутимо сообщает.
— А удостоверения штандартенфюрера Штирлица у тебя случайно нет? Уж больно хорошо шпрехаешь.
— Я не понял, — говорит настороженно, и слабым бликом мелькает тень жесткости на физиономии. Скользнула — и нет. Все же он действительно непрост, зато, к счастью или горю, не очередной посланец из будущего. А я уже раскатал губу. — Кто это? И аусвайса никакого не имею, помимо вольной. А язык с детства знаю.
— Не суть, — сползая с высокой кровати и ногой доставая ночной горшок, отмахиваюсь. — Я пытался пошутить, но не в форме сейчас.
Стоит, смотрит с непонятным выражением. Подносить сей важный сосуд не собирается. Типа уважает себя. Ладно, мне важно подумать. Усаживаясь вновь на кровать, пытаюсь разобраться — где я и как сюда попал.
Что последнее помню? Пьянку. Нет, надо начинать с самого начала. Ага!
Действительно, надо поменьше употреблять, совсем память отшибло. Керим появился поздним вечером, когда я уже завалился спать после насыщенного трудового дня. Этим, нужно сказать, здешняя жизнь кардинально отличается от прежней. Там самое веселье начиналось именно после захода солнца, благо освещение электрическое и не требуется экономить дрова или керосин.
Кстати, насчет него… Русские войска стоят в Персии и Азербайджане, можно нефтью разжиться. Обычная перегонка, мне же не бензин высшей пробы. Да нет, не выйдет. И с доставкой проблемы, и, кроме слов «керосиновая лампа», ничего не знаю. В детстве видеть не приходилось, разве пару раз на экране. Как обеспечить горение и застраховаться одновременно от взрыва? Способ должен быть простейшим, но вряд ли обычный фитиль, плавающий в банке с керосином, подойдет.
О! Почему раньше не вспомнилось? Вшей выводили в войну керосином. Где же я слышал? Ну не так важно. Одно применение, и не самое паршивое, обнаружил. Ладно, отложим на будущее.
О чем бишь я? То есть в нынешнем виде увидел Керима впервые утром и тоже удивился. Только тогда было не до лежаний. Как всегда, с восходом пробежаться по флигелю и хозяйству, проверить клиенток, поинтересовавшись самочувствием, отдать указания, погавкать на обслуживающий персонал. Не столько по делу, сколько для порядка.
Правильный начальник должен время от времени тыкать носом подчиненных в замеченное нерадение. И совсем не вредность. Пуская их постоянные дела на самотек, быстро дождешься сачкования и невыполнения простейших вещей. По себе знаю. Сам такой и неоднократно наблюдал у других. Честное слово, я тоже не прочь, чтобы все меня любили, а не вздрагивали при появлении в ожидании разноса.
Нельзя категорически выпускать на вольные хлеба, коли пашут на тебя. Ревизия и контроль. Один раз даешь слабину — и садятся на шею. А каждого знаешь и помнишь про его проблемы и необходимость зарабатывать. У той куча детей, у этой муж-инвалид. Тяжело и неприятно. Пусть лучше граница между нами имеется четкая. Я командую — они подчиняются. И это не абстрактные советы, а наработанный за год с лишним опыт.
— Я нашел способ хранить вакцину! — страстно прошептал Павел, хватая за плечо. Давненько он так не забывался.
Керим шевельнулся, готовый вмешаться, но так и не двинулся. Нюансы хорошо улавливает. Занятный человек. Так и ходит сзади в новой ипостаси в полном молчании. Не собираются меня лупить, просто господин Иванов от наплыва чувств забылся.
— И?
— Мыло! — торжественно произнес он. — Когда жир обрабатывают щелочью, получается прозрачный раствор. Я проверил на оливковом масле, ничуть не хуже. Все дело в наличии в веществе жира. Если смешать содержимое оспенных пустул у телят и растереть в ней…
Ну вот, слушая краем уха рассказ о заметном прорыве и успешном доказательстве, думаю. Можно себя поздравить. Русская наука ничуть не хуже любой другой. Павел абсолютно не теоретик, звезды с неба не достанет, но я ведь и сам не особо озаряем. Все больше от чьих-то разработок отталкиваюсь.
Он практик, причем упертый до невозможности. Способен поставить тысячу, десять тысяч, сто тысяч опытов, чтобы найти одно-единственное решение. Метод перебора вариантов не самый быстрый, зато надежный. Двести разных жидкостей испытал в разных условиях, прежде чем добился. Но ведь сумел!
— Теперь в запаянном сосуде можно доставить в другое место, где и не было телят.
— Поздравляю, — искренне говорю, — мы с тобой на пару сделали нечто действительно важное для людей. Сейчас, извини, не выйдет, но завтра я подробно прочитаю твои записи… Что?
— Ну я это…
Он внезапно потерял дар речи. Ясно. Опять ничего не записал.
— А придется. И нечего такое жалобное лицо делать. Мы не в Спасских школах, и ты розгой не получишь. А дело важное и полезное.
— Я знаю, — с тоской говорит.
— Пора взрослеть. Короче, вернусь — вместе обсудим и напишем. Обязательно публикация должна появиться, понимаешь? Это приоритет. И не просто твой или мой — русской науки.
Так, кажется, с пафосом перегнул, совсем он скуксился. Ну нельзя быть таким запуганным. Ведь в нормальной жизни человек, и не глупый. А как доходит до публичных мероприятий, будто подменяют. Внимания пугается. Про деньги и компаньонство сказать? Не поможет.
— Я без тебя не справлюсь.
Моргнул удивленно, и глаза расширились. Ага, то, что надо. Клиентки и их мамаши имели милую привычку обижаться на отсутствие желания выслушивать абсолютно неинтересные подробности их личной жизни, включая болезни и трудности родственников до седьмого колена. После пятнадцатого раза уже заранее знаешь про дальнейшие перипетии, после сорокового хочется огреть рассказчицу чем-то тяжелым. А Павел обладает безграничными запасами терпения и не срывается на крик.
— В последнее время ты держишь на себе все это. — Широкий жест вокруг. — Я постоянно занят другими делами.
Что на самом деле называется — разбрасываюсь и не довожу до конца наработки, почуяв, что с ходу не выйдет. Убить четыре месяца на опыты с жидкостями, когда технология и так отработана на ять? Мне же не всю Россию окучивать. Даже не собираюсь. Лавры доктора Айболита излишни. Я пытаюсь делать капитал и не стараюсь облагодетельствовать всех и каждого, трудясь до нервного истощения.
Нет уж. Я лучше к Елизавете закачусь и отдохну от трудов праведных. Двое суток парился, пока достаточно морфия изготовил. И все это под аккомпанемент регулярно появляющихся за распоряжениями и с вопросами подчиненных. Хорошо еще клиенток будущих и настоящих сбагрил на Иванова.
— Теперь еще определенно добился заметного прорыва. Ты сам, — с подчеркнутой интонацией. — Вот и пиши четко и подробно. В конце концов я тебя не перед академиками Санкт-Петербурга выступать заставляю. Сделаешь — зайдешь, обсудим. И не тяни. Давай, — хлопнул по плечу, удаляясь по коридору.
Натурально иногда тоска берет от этой бесконечной гонки в неизвестность. Да, да. Я все понимаю, в том числе и о невозможности остановиться. Чтобы лежать под бананом на побережье Тихого океана, похлопывая по заду мулатку с приятными формами, надо много иметь в кармане. На самом деле очень много.
И хуже всего, что я начинаю понимать папашу, который практически не имел каникул. Вечно боялся за свои деньги и проекты. Оставишь на время — растащат, украдут, поломают, и государство отнимет. Теперь сам трясусь и ищу несколько корзин, куда бы яйца упрятать. Дворянский статус — он того, не особо греет. Даже пороть и пытать не возбраняется. Да и какой я реально шляхтич без своего маетка, то бишь имения? А купить — много понимаю в сельском хозяйстве? Курам на смех.
Проблемы, проблемы. Одни заканчиваются — и моментально проявляются другие. Мне всего биологически и фактически двадцатник стукнул! В другой жизни сидел бы на лекциях в университете да пивасик глушил, заливая девушкам о будущем и потенциальных миллионах. И не размышлял бы про выживание с легализацией и одновременным добыванием наличности из каждой вспомнившейся внезапно глупости. Мир определенно прекратил вращаться вокруг меня с некоторых пор.
— Акулина Ивановна!
— Да никто не заставлял, — сказала она без удивления. Несложно догадаться о моем поведении в данном случае.
— Мы не нищие, — глядя на меня исподлобья, произнес мальчишка. Второй, помладше, насупившись, продолжал старательно скрести котел. Уши у него отчетливо повернулись в нашу сторону. — За угощение отработать положено.
— Тогда ладно.
Лица уже чуток порозовели, однако от узников Освенцима ушли пока не очень далеко. Сутки кормежки на откорм маловато будет.
— Мамка ваша не беспокоится или с утра прибежали?
— Преставилась она в прошлом годе от горячки.
— Пусть земля ей будет пухом, — говорю, усаживаясь за стол.
Тут уже все для меня приготовлено. Сытный завтрак, как и подобает для тяжко трудящегося. К приходу всегда только что из печи.
— Пусть их, — говорю своему завхозу. — Небось не объедят.
— А когда всех учат?
— Пусть сидят и слушают. Нечего без присмотра шляться.
Это уж нововведение из всех нововведений. Поначалу в голос выли и жаловались на самодурство. Всех безграмотных работничков, от соплюх до взрослых баб, обязал посещать занятия, пока не сдадут лично мне экзамен по чтению и письму. И не из любви к образованию. Так гораздо удобнее отдавать распоряжения даже заочно. Написал мелом на доске перед входом список неотложных дел — и пусть попробуют заявить о незнании.
А чтобы стимул придать, за лишние сроки или несдачу зачета безжалостно штрафую. И сразу все отговорки исчезают, а успеваемость резко повышается. Никакое битье так не способствует усвоению материала, как удары по-кошельку. Тем более что я не заставляю сидеть и хором мычать буквочки. Рисуешь картинку и пишешь нечто вроде: «А я арбузу был бы рад», или: «Врач больного осмотрел, срочно вымыться велел».
Выдумать на каждую букву достаточно непросто, но это уж точно лично мое, и можно гордиться результатом. И месяца не прошло — читают. Кто лучше, кто хуже, но сумели. Писать, конечно, сложнее, но тут у меня у самого неполадки. Стараюсь зря не придираться.
— Доброе утро, господин Санхец. Не рановато ли?
— Нетерпение снедает, — сознался Антонио, старательно выговаривая слова на русском. — Но вы уже, похоже, давно на ногах, — тут он не стал ломать язык, а произнес на немецком.
Для столь краткого срока очень недурственные успехи.
— Он очнулся и вполне готов разговаривать. Пока побудет здесь, до отдельного распоряжения. Ну осмотр в вашей компетенции. Если что требуется, скажете парням. Они худо-бедно немецкий и латынь усвоили.
— Конечно, конечно, — бормочет.
Доктору не до моих подсказок. Он сам с усам, фигурально выражаясь. Вообще-то гладко выбритый, как нормальный иностранец. Это русскому можно с бородой хаживать, если только не военный или не дворянского роду-племени.
Ну и ладно. У меня другие, более интересные занятия имеются. Вон Андрюха стоит в готовности. Выезд собственный — сильно дорогое удовольствие, приходится брать коляску напрокат. Типа такси, и дерет три шкуры ничуть не хуже. За город? Двойной тариф! Не нравится — шагай пехом.
Очень скоро вынужденно завелся поставщик услуг. Пару раз в неделю приходится кататься в Елизаветино гнездышко, да и по Москве, буде зван к солидным людям, некрасиво являться с грязными ногами. Люди они такие, все примечают. Приехал или пришел, как одет — в наше платье или заморское, — для купцов иностранное хуже, у дворян — выгоднее. Потому полезно иметь под рукой, и лучше иметь дело со знакомым. Телефона еще не изобрели, и приходится посылать закладывать, коли заранее не договорился.
Поездка вышла на удивление спокойной. Ни поломок, ни особой тряски. Видать, уже неплохо извозчик запомнил дорогу. А вот реакция по приезде всерьез насторожила. Оба братца Шувалова при моем появлении сдернули в сторону, Балакирев ухмыляется, а Лесток и вовсе сквозь зубы отвечает.
Решительным шагом иду в прекрасно известном направлении, отшвыриваю с дороги сунувшегося под ноги лакея и вламываюсь в покои цесаревны, замечательно догадываясь об ожидаемом. Как говорится, предчувствия меня не обманули. Шалава — она и есть шалава, в каком веке ни живет и каким титулом при рождении ни величается. И смотрит на меня с любопытством, не пытаясь взвизгнуть и укрыться простынкой.
С постели поднимается красавец-мужчина. Чернявый, высокий, мордатый и прочее, прочее. Я сам по всем параметрам не мал ростом, весом, но, пожалуй, переплюнул он статями. Тот еще жеребец. Мечта любой нормальной бабы. Но я-то не женщина и млеть от мужественного вида не собираюсь.
— Ты хто? — с мощным украинским прононсом требует. — Почему врываешься?
— А такой я невежливый, — отвечаю, попутно врезав в челюсть.
Он вскочил, не промедлив ни секунды, не хуже Ваньки-встаньки, довольно скалясь. Метнул вперед кулак размером с хорошую дыню, целясь в лицо, и тут же сложился пополам от попадания в солнечное сплетение.
Боксом я сроду не занимался, да у Михайлы рефлексы отточенные. Машинально идет, уход-ответка. А бью я тяжко и умело, всем весом, вовсе не замахи на манер кино, с попыткой захватить другой конец села. Не зря уважали в родных местах.
Елизавета взвизгнула, когда красавец завалился вторично, с грохотом приложившись тушей об пол.
— Алешенька, тебе не больно? — вскричала, кидаясь к нему.
На мой слух прозвучало в высшей степени дико. Последний раз слышал нечто подобное в американском боевике в той жизни. Полицейский лежит, подстреленный врагами, а напарник участливо спрашивает: «Ты о’кей?» Конечно же да, будто не видно. Пуля в теле — сущая мелочь.
Наверное, и он нечто подобное подумал, потому что небрежно оттолкнул ее в сторону, аж ляжки голые в воздухе мелькнули, когда приземлилась на кровать. И стал подниматься. Здоровый, как слон. Больно, а встает. И упрямый. Я бы, наверное, не смог. Дать пару раз в этот момент на удивление просто. Хоть рукой, хоть ногой, но такое поведение надо уважать.
— Стоп! — говорю, отодвигаясь назад и краем глаза отслеживая толпящихся у распахнутой двери.
Людей набежала куча. Кто из любопытства, кто позлорадствовать, а кто и спасать Елизавету. Заори она всерьез — и застывший у них глыбой на дороге Керим с кинжалом в руке не остановит. Или начнет убивать, а это абсолютно излишне.
— Я вижу, ты не дурак подраться и крепкий как дуб. Могу ведь вбить сейчас по уши в паркет, но не стану. Не хочу продолжать.
— Почему? — спрашивает озадаченно.
— Так она уже выбрала, разве нет? Вон как метнулась. Не ко мне.
— Ну и что?
— А ничего. Сегодня тебя выкину, завтра сама придет и к тебе ласкаться станет.
Тут Елизавета непроизвольно кивнула.
— Баба.
— Баба, — подтверждает глубокомысленно. — Их оставлять надолго нельзя.
— Ну и плевать. Другую не найду?
Вот здесь я заработал негодующий женский взгляд. Как это я не плачу? Нет, реально, какой смысл выяснять отношения? Одного уже нашла — найдет послезавтра второго. Любови за нами особой не числилось, оба приятно проводили время. Я об этом знал с самого начала. Нашла в моем лице или, точнее, другом месте замену прежнему любовнику Шубину.
Это я по горячности характера взъерепенился. Сколько ни борюсь с натурой, вечно прорывается. Тут наверняка не просто подсознание, попутно какие-то химические реакции в теле. Гормоны, ферменты — и взрываюсь без промедления. Невозможно полностью избавиться от заложенного природой. А спущу пар — и проявляется уже мой, не Михаилы, характер.
— Значит…
— Извиняться не буду. Что сделано, то сделано. Понимать должен.
— Ага! Ты человек, не подхалим. Душа горит — в морду.
— Во именно. Не по злобе, но ведь за дело?
— Пойдем выпьем? — очень логично спрашивает.
— А то!
— Алешенька!
— Молчи, баба! Их иногда, — уже мне, — учить надо, — показывая кулак. Подумал и продемонстрировал ладонь.
— Бьет — значит любит?
— Правильно про тебя говорят, умеешь слова правильные найти. Не то что я. Я же простой. Сейчас, подожди, оденусь.
— Так и я не из Голицыных.
— Потому и понимаем друг друга.
— А за то и выпить не грех.
Потом мы взяли на грудь. И еще, и еще. Начала я еще не забыл, и разговоры о правильном воспитании женского пола в голове сохранились. На определенном этапе он принялся петь задушевно и красиво украинские песни. Именно в придворном хоре Елизавета и раскопала. Я поддержал в меру собственного умения и даже, кажется, нечто исполнил самостоятельно из широко известных песен будущего. Конкретно какую — провал. Тут уже некая путаница начинается.
Потом накатили еще, и дальше — полная дыра. Ну хоть основное не исчезло. До розовых слонов и зеленых чертиков не добрался. Почти в адеквате. Головная боль лечится аспирином, его берут из ивы. То есть не сами таблетки, безусловно, они — химия. Основная составляющая. В аптеке присутствовала настойка, правда, раньше не нуждался. Хорошее у меня тело, крепкое. Не надо над ним в будущем издеваться. Что же хотел? А!
— Керим?
— Да?
— А он как?
— На своих ушел, шатаясь.
Будем считать, наотмечался по поводу расставания на совесть. Пить наравне с Розумом в будущем не стану. Мужик он приятный во всех отношениях и незлобивый, но явно покрепче меня на алкоголь.
— Керим?
— Да?
— Тебе действительно некуда возвращаться?
— Нет у меня никого и ничего, — глухо ответил и вновь замолчал. На откровенность, выходит, пока нечего надеяться.
— А чего я? Нешто другого найти не смог?
— У богатых давно личная свора имеется. Не собираюсь просить.
Это точно. Пришел и остался.
— Ты чужак здесь, и я тоже, — сказал он после длительного молчания.
Я подождал, однако продолжения не последовало. Мог подразумевать что угодно. Хотя первый вариант — рано или поздно мне все одно понадобится «крутой» умелец — просто напрашивается. Андрюха хорош, и все же максимум, на что его хватит, — пырнуть в спину. Встать на пороге насмерть не каждому дано.
— С едой у тебя, помимо свинины, какие запреты?
— Я все ем, — невозмутимо отвечает.
— А ты вообще мусульманин? — после почесывания в затылке спрашиваю.
— Молитвы знаю.
Нет, он положительно странен. Будет время, попробую всерьез заняться.
— Короче, оставайся. Жалованье обсудим, когда я смогу нормально общаться. А пока посплю еще часик-другой.

Глава 12
БЕСПЛАТНЫЕ ПОДАРКИ

Впереди широким шагом шествовал Эрнст Иоганн Бирон, практически не замечая уступающих ему дорогу, низко кланяющихся людей. Всем известный фаворит официально до сих пор не занимал никаких государственных постов. Если без предвзятости присмотреться, он имел даже большее влияние, чем будучи одним из ответственных лиц. Фактически отстранился, играя роль наблюдателя и судьи в непременных спорах. Роль эта избавляла от ответственности.
Зато всевозможные российские граждане всех уровней и сословий с утра до вечера переполняли приемную Бирона, добиваясь и выпрашивая милостей. Не очень это приятно стоять в очереди, алчущей привилегий и готовой облизывать сапоги начальства. Не то что я настолько принципиальный, чтобы гордо отказаться посетить всесильного человека. Заветы съевшего пуд соли на этих делах папаши по-прежнему являются руководством к действию. А он не стеснялся слать подарки высоким чиновникам и заносить им в кабинеты.
Причем не обязательно деньгами, хотя и это достаточно важно. Случалось и борзыми щенками. Если человек коллекционер, принести ему давно мечтаемый, но нереально редкий или дорогой предмет куда важнее чемодана с деньгами. Или подсуетиться, отмазывая отпрыска, вконец ополоумевшего от безнаказанности. Далеко не всегда полезно привлекать к таким делам людей в погонах. Они же подневольные. Завтра спустят очередной план по борьбе с чем-то — и информация пойдет в неприятном направлении.
Это же в кино любой купленный станет делать что угодно, а ты о него ноги вытираешь. В жизни у многих существует четкая грань, через которую не переступят. Кто из страха, кто потому что проще тебя сдать и не иметь проблем в будущем. Поэтому с российскими чиновниками полезнее дружить, а не грубо шантажировать или покупать.
Причем не стесняться лишний раз выказать уважение и занести подарок. Без всякой причины. Человек такие вещи помнит и чувствует себя обязанным. Папашины методы давали недурной результат — конечно, не олигарх, но по нашим провинциальным масштабам второй человек после губернатора области. Мало того, он как поднялся в девяностые, так и сидит бессменно, пережив массу всякого. А значит, его способ работает.
Кстати! Не пошло ли слово «чиновник» от чинов в «Табели о рангах»? Здесь слово не в ходу, а я, похоже, случайно набрел на происхождение. К сожалению, в данном случае лично моего открытия никто не оценит. Не пришло время.
Так что проблема не в стоянии в приемной. Тут важнее не потеряться в толпе. И для этого есть свои нестандартные методы. Если все приходят с длинными волосами — побрейся, в иностранном платье — оденься богато, но чисто в русском стиле, говорят прозой — переходи на пение. Ну последнее, конечно, перебор, хотя смысл в том есть, и немалый. Главное — выделиться из безликой кучи ярким оригинальным пятном. Есть шанс вылететь за дверь, однако много больший — обратить на себя внимание. А это уже полдела.
И я выиграл! Бирон удивился и захотел узнать, какого черта я здесь делаю. Тут-то и был извлечен «рояль в кустах» в виде богато украшенного самовара. Не помню, честно говоря, как выглядели реальные, но наш, безусловно, самое настоящее произведение искусства. Помимо инициалов барона в заковыристом виде и герба, весь украшен гравировками в виде картинок сельской жизни. Я сам старался, изображая. Убил на то кучу времени, денег и нервов, воспитывая работников и добиваясь идеальных линий и шлифовки. Клеймо производителей тоже присутствует на каждой детали. Малозаметно, но кому надо обнаружит без труда.
Сказать поразил — наверное, нельзя. Разного рода нагревательные чайники и без меня существовали. Заинтересовал, что гораздо важнее. Богатым оформлением подарка и особенно тем, что не стал просить взамен чего-то материального или должности. Я мечтал от всей трепетной души преподнести Анне Иоанновне еще один и просил протекции. Ну простой я рюсский мюжик и сильно верноподданный, с трепещущей при виде титулов душой.
И вот теперь он выступал величественно впереди, я с тоской, принарядившись в неприятный, немецкого покроя сюртук, трущий где только возможно (два рубля с полтиной, одуреть), и напялив по такому ответственному случаю парик, двигался сзади. А за нами слуги тащили несколько накрытых белой тканью предметов.
Уже второй раз я попал в страшно узкий ближний круг. Теперь помимо Ушакова и вовсе никого при императрице не оказалось. Мне ситуация не очень понравилась, но задавать вопросы было несвоевременно. Потому дождался разрешения и принялся показывать наглядно, объясняя действия и стремясь продемонстрировать возможности самовара во всей красе.
Еще больше времени, чем на предыдущий, убил на создание охотничьих сценок, в надеже потрафить богине Диане. За основу взял скифский стиль: в этом времени он неизвестен. Ходили слухи о подделках и что вещи из курганов новоделы, умельцы из Одессы создали, но сейчас роли не играет. Я хорошо знаком с теми побрякушками по художественной школе, где мы пытались копировать репродукции. Буквально не вышло, однако достаточно нетипично и броско. А под это дело и я присутствую собственной персоной. Презентация с продажей продукта и себя. Чему-то такому нас учили в интернате, но там воспринималось под ухмылки.
Потом Анна Иоанновна долго пила приготовленный мной чай (не жалей, Михаил, заварки, плюнув на заоблачную цену, — фунт шесть рублей, не каждый дворянин со вкусом знаком!), со всхлипом втягивая и беседуя о домашних делах с Бироном, закусывая заграничным сахаром (семь с полтиной за пуд — все за мой счет).
Я терпеливо дождался окончания и с глубоким поклоном предложил отведать гречневой каши с тушеной свининой. Фаворит несколько удивился: о таком мы не договаривались. Я опять шел ва-банк. Если меня заподозрят в попытке отравления, проблем не оберешься. Она вообще-то изрядно подозрительная и вечно ищет покушения на власть. Для показа сам проглотил, отложив пару ложек на припасенную заранее тарелку. Да-да. Не на авось притопал. Все необходимое с собой. Ложка — и та серебряная.
Царица недоумевающе попробовала с принесенного блюда, заранее накрытого крышкой для сохранения тепла, и посмотрела на меня смутным взором.
— Вы вкусили мясо и кашу, коим уже полгода, — бухаясь с разбегу вновь в ледяную воду, говорю, — ваше величество.
И быстро-быстро, пока во взгляде сохраняется тупость, а не злость, продолжаю:
— Это новый, никому не известный до сего дня способ длительного хранения продуктов.
Бирон, не спрашивая разрешения, зачерпнул ложкой и запихнул в рот.
— Неплохо, неплохо, — к моему облегчению, провозгласил в ответ на ее беспомощный взгляд.
Жест в сторону начальника пыточных дел. Тот без особой охоты тоже присоединился к дегустации.
— Действительно практически не отличается от свежего, — признал он с отчетливым удивлением.
— Сосуды вскрыты в присутствии кучи свидетелей, и на каждом имелась дата приготовления, — патетически восклицаю. — Если стеклянные емкости заполнить вареньем, бульоном или жареным мясом, наглухо их закупорить, а потом долго кипятить в воде, то содержимое не испортится длительный срок.
— Полезная вещь для армии, — прищурившись в мою сторону, говорит задумчиво Эрнст Иоганн.
— Особенно в походах, ведь можно сохранить не одно мясо с кашей, но и многое другое. Токмо подряд нужен, разрешение на поставку.
Про Комиссию, определяющую, на пользу ли русскому солдату консервы и не чебурахнется ли он от подобных продуктов, я уж молчу. После пробы, снятой лично императрицей, как-то неловко подобные тонкости обсуждать. На то и расчет изначальный.
— Заходите, Михаил Васильевич, — спокойно, без нажима говорит Бирон, — обсудим сие любопытное достижение.
Ну это уж как водится. Без откатов и взяток в родном Отечестве дело не двинется. Я готов. Тем более что массовых закупок, кроме государства, никто не потянет. В хорошую копеечку обойдется моя идейка казне. С другой стороны, и польза имеется нешуточная. Не сегодня, так через десяток лет технология пойдет в народ, стеклянные заводики появятся — и неминуемо упадут производственные расходы с себестоимостью. Да людям занятие. Может, и голодных меньше станет в неурожай, раз появятся запасы.
Анна Иоанновна глянула в свою чашку, и я поспешно подскочил, наполняя ее вновь. Ей-богу, не трудно, а уважение надо проявить самым наидоступным образом.
— Если выдавить каплю лимона в чай, он приобретает особый вкус и запах, — попутно комментирую. Все это продается свободно, правда, очень недешево. Здесь важнее не дать отвлечься. Напор и натиск.
Подносик, нож, лимон — все до приезда приготовлено. Презентация должна проходить бодро и без задержек. Заказчиков ошеломить с ходу и подсовывать продаваемый продукт, пока не опомнились. Обойдется мне вся эта радость в опупенные деньжищи, считая с производством самого самовара. Если не захочет быть лицом рекламной кампании, попивая чаек в кругу аристократов и генералов, я в серьезном прогаре. За морфий когда еще прибудут рублики, а траты у меня и без того серьезные.
— Странный ты человек, Михаил Васильевич, — сказала она, попробовав. — Высок, статен, благообразный внешний вид и дивно резвый ум имеешь. А взгляд, — закончила неожиданно, — дерзкий.
— Э…
— Молчи! — скомандовала резко. — Ведешь себя свободно чересчур. Редко кто себя держит так. И уж не мужику с таким честолюбием рождаться.
Кажется, меня раскололи. Ушаков присутствует не зря. Уверенность в правоте и привычки не самого бедного человека все же сказались. Не в том дело, что на деньги плевать. Просто не привык по-настоящему унижаться. Если прав, обязательно постараюсь настоять на своем. А здесь общество сословное — и вываливаюсь из образа.
Стоп! А чего там Бирон про посещение намекал? Всерьез меня допрашивать не собираются. Иначе не здесь бы беседовали, а в подвале при помощи палача. Да и в чем меня реально подозревать можно? В непомерной наглости и разносторонности? Ну право же, это не криминал.
— Мы, поморы, холопами сроду не были, потому и ведем себя свободно, — с глубоким поклоном отвечаю. — Ужели обидел чем, матушка государыня? Умоляю простить невежественного, — и на всякий пожарный рушусь на колени. — Не приходилось раньше бывать столь высоко, невольно мог по незнанию чего важное нарушить. Этикету не обучался.
Анна Иоанновна сидела неподвижно, и лицо ее было равнодушно, будто обернувшись маской, куда девалось добродушие доброй барыни. Зато глаза смотрели пристально, и шутить совершено не тянуло. В глубине их таился холод зимы. Несколько мгновений она сидела так, и мне казалось, прошла вечность.
— Я собираюсь позволить создать собственный придворный штат племяннице, — произнесла она наконец, и меня отпустило. Что бы у царицы ни имелось на уме, казнь пока не предвидится. — Руководить им станет князь Юрий Трубецкой.
Дело важное. Лично у нее полторы сотни человек в штате, какое-то количество вне штата (почетная должность) и добрых полтысячи прачек, лакеев и прочих служителей. И эти люди имеют доступ к самому главному телу в России. Конечно, не в том смысле. Не Елизавета Петровна.
С Анной Иоанновной один Бирон блудно живет, да и понять бабу вполне можно. Одна, а плоть просит. Вот и обер-камергером, то есть начальником придворного штата, не зря числится. Контролирует подходы. Я же не на авось к нему первоначально поперся. Прорваться через голову фаворита напрямую к царице без отмашки — неминуемо нажить массу неприятностей.
— Екатерина-Христина…
А куда девалось первое имя?
— …настоятельно просила позволить взять тебя на место личного секретаря.
Опа! А надо ли мне такое счастье? Заниматься обслуживанием капризной принцессы вместо нормальной работы по собственному желанию. Жить по ее, а не своему расписанию. На одну такую имел удовольствие недавно насмотреться.
— Для начала получишь камер-юнкера.
Данный придворный чин относится к IX классу «Табели о рангах». На повышение не похоже. Или здесь суммы иные? Кстати, допускается ли получать государственное жалованье из нескольких источников, занимая разные должности? Вроде да.
Деньги будут, допустим, другие, но не в них же счастье. Торчать постоянно рядом и отвечать за все Лизины проступки — оно мне надо? Или это возможность завести полезные знакомства на будущее? Скажу в очередной раз нечто непонравившееся и вылечу с места. Детей воспитывать я не умею. Хотя что я умею реально? Институтов не заканчивал, на производстве не горбатился. Макаренко с Песталоцци не штудировал. В основном языком болтать.
— В твои обязанности войдет истолковать девочке, что жребий ее навеки соединен с Россией. И благополучие ее — в ней же.
Все-таки видит именно Лизу в роли наследницы, иначе это условие не так важно. У жены испанского или немецкого принца отношение к России дело десятое.
— Как видишь свои действия? — требовательно спросила.
— Воспитывать любовь к России, к ее истории, прошлому, — принялся набрасывать предварительный план. Легко сказать, а как совершить практически? — Дать понятие о принципах управления государством: правосудии, налогах, армии и постараться ознакомить с современными достижениями науки.
Царица еле заметно поморщилась. В очередной раз перегибаю палку: на то у нее муж или любовник будут иметься. Ну не чесать же про добронравие и кротость. Первое — дело фрейлин, второе — для правящей государыни жирный минус. Милосердие и нежное сердце обществу в принципе противопоказаны. Я не помню ни одного тирана, свергнутого народом, зато стоит дать слабину — и выкинут в момент, отрубив голову.
— Нельзя на Руси быть неправославной, — продолжаю, нащупав удачный ход. — А значит, крайне важно формировать в душе безусловное благочестие. Оно очищает душу, утверждает любовь и уважение к родителям, Отечеству и всему роду человеческому.
— Ты когда в последний раз был на исповеди? — вкрадчиво спросила Анна Иоанновна под неприятную ухмылку Ушакова.
Ой навели обо мне справки плотно. Зря в духовность понесло. Честный ответ — никогда. Я и церковь посещал в Москве всего пару раз, когда отвертеться не получалось.
— Грешен, — покаянно говорю, — токмо есть оправдание. Нельзя оставлять больных без присмотра. Ведь говорил Господь: «Не человек для субботы, а суббота для человека». То бишь ради спасения жизней можно поступиться правилами.
— То Иисусу можно, а тебе невместно! — мгновенно раскалилась она. — Так, — допив чай, провозгласила после затянувшегося молчания, — божественного не тронь. Этим займется архиепископ Феофан Прокопович. А в остальном недурно.
— Позволено будет спросить, ваше величество?
— Да говори уже.
— Я буду иметь право приглашать учителей?
— Каких еще? — внезапно подал голос Бирон.
— Есть множество наук, мной не превзойденных, ведь я одолел самоуком лишь начала математики и географии с историей.
— Пусть, — отмахнулась Анна Иоанновна, — это не столь важно. Позволяю.
Еще как важно, мысленно ликую. Формировать круг общения, отбирать наиболее продвинутых не по знатности, а пользе, — огромный стимул. Я ведь реально не знаю очень многого, а теперь можно позвать прочитать лекцию по нужному направлению и попутно выяснить имена и тонкости.
— Справишься — получишь чин выше. Глядишь, и гофмаршала пожалую.
До третьего класса мне тянуть лямку минимум до совершеннолетия Лизы. А вернее, до смерти занимающей престол сегодня. Ну это такая теоретическая морковка. А теперь, скорей всего, покажут и кнут.
— Запомни одно, — глядя сузившимися потемневшими глазами, сказала, — ты у выблядка больше не появишься. Служить можно токмо одной принцессе.
Это она про Елизавету Петровну ругательно выразилась, с опозданием дошло.
— Предательства и интриг не спущу.
— Молодой человек, — вроде сочувственно подал голос Ушаков, — а девица-то в самом соку. И поведения не самого добродетельного, чего же не воспользоваться. Почему же не гульнуть, хороводы не поводить да песни и пляски не устроить. Тем более что Лизка себе нового кавалера нашла.
— Да?
— Олеша Розум из придворного хора. Потрясающе поет и красавец. И дерется неплохо.
Андрей Иванович та еще скотина. В жизни не поверю в случайность. И чего раньше в известность не поставил? Для меня концерт устраивают. Мы все видим и слышим. Спасибо большое, намотаю на ус. Пригодится.
— И тянет на мужиков вечно, — ни к кому не обращаясь, прокомментировал информацию Бирон.
Вроде и не оскорбляет впрямую, а ведь и меня опустил преднамеренно. Диплом о достоинстве дворянском есть или нет — то для простых людей важно. А для аристократов навсегда останусь выскочкой и быдлом. Будто про самого не говорят, поминая худородность.
— Кровь — она сказывается, — пренебрежительно ответила царица, явно имея в виду мать Елизаветы, происходящую из крестьянок.
Не подбери ее Петр в свое время — никто бы и не ведал о холопке Марте Скавронской. Да и проблема престолонаследия сегодня отсутствовала бы. Сам сына удавил, и дочек бы ему некому было рожать.
Хотя… мог бы и жениться на другой. Почему нет. Важнее — эта ветвь Романовых ту не считает своей. И забывать об этом крайне не рекомендуется. Вон и меня абсолютно не стесняются. Я — отныне их человек. А ежели поперек чего удумаю, недолго и под следствие. Как говаривал кто-то из древних героев: «Дай мне собственноручно написанное любым письмо, а за что посадить — я без труда найду».
— Нельзя так оставлять, — озабоченно сказала Анна Иоанновна, — кровь играет, завтра опять сбежит в поисках гулящей. Ему делом заниматься надо, а не о срамных женских местах размышлять.
— А ты жени его, матушка, — со смешком посоветовал Ушаков.
— А угодил советом! — очень по-бабьи всплеснула руками.
Мне стало нехорошо. Стоило сбегать из дома, чтобы нарваться на повторение. Я еще молод. По-любому рано.
— На ком? — подозрительно потребовал Бирон.
— Так сам же говорил про проект.
— Но я же не его… — Он смерил меня взглядом, как смотрят на таракана. Еще чуть — и тапкой прихлопнут.
— А вдруг и нет ничего?
— А есть?
— Так Михаил Васильевич разве мне откажет? — очень натурально удивилась.
И то, разве возразишь, когда убедительно просят? Понять бы, о чем речь. Не по вкусу мне эта беседа, решающая всю дальнейшую жизнь, очень не нравится.
— Жизнь за ваше величество готов отдать! — рявкнул, выпучивая глаза и выпячивая грудь.
А что еще остается? Не падать же в обморок или убегать. Возражать против чего? Мне же не объяснили.
— Ступай пока, — махнула она рукой. — Невесту мы тебе подберем, в обиде не будешь. В крестные позовешь?
— Счастье-то какое, — вновь падая на колени, молвлю с подвыванием. — Помнить стану о доброте вашего величества и внукам заповедаю. Сама Анна Иоанновна, всемилостивейшая государыня Империи Российской, на свадьбу придет.
Плакать хочется, но играть дурной спектакль придется до конца. Выбора мне не оставили. Не та, так эта. Найдут беспременно подходящую с их точки зрения — и заставят жениться. Но кто хоть та, из проекта, и о чем они секретничают?

Глава 13
СЕКРЕТАРЬ ЕЕ ВЫСОЧЕСТВА

Князь Юрий Юрьевич Трубецкой, мой будущий прямой командир, имел звание генерал-поручика, помимо действительного тайного советника и придворного обер-гофмейстера. Не человек, а сплошные титулы. Вряд ли он притом натурально состоял в армейских списках, иначе мне здорово жаль войска. А уж уровень его тайных советов, судя по происходящему, и представить страшно.
Он оказался очень полным, чтобы не произносить слов «жирный» и «одышливый». Фразы выдавал с перерывами, поскольку воздуха не хватало и приходилось переводить дух, хрипя и задыхаясь. Каждая из них определенно показывала недовольство нежданным происшествием в виде свалившегося внезапно на голову Михаила Васильевича Ломоносова.
— Как можно… не предупредив… по росписи некуда вставить. — Пауза в два раза длиннее обычного. — Из личных средств ее высочества… пятьсот восемнадцать рублей пятьдесят пять копеек на секретаря…
Ого! А недурно камер-юнкеры получают. Расту прямо на глазах. Еще бы реально увидеть монеты, а не одни разговоры. За звание адъюнкта уже не первый месяц шиш вручают — и куда жаловаться, не представляю. У Академии нет средств, очень вежливо отвечают на вопросительные послания. Одним званием сыт не будешь и в стакан не нальешь.
Попаду в столицу — всем жуликам по финансовой части ребра пересчитаю. Они у меня кровью харкать станут. Все подряд. От Блюментроста до Шумахера. С такой фамилией — и в ученые! Жулик натуральный. Настоящий Шумахер должен быть гонщик, а не канцелярская крыса.
— Зачем из Пруссии гувернантку… гувернантку госпожу Адеркас… выписывать и еще две фрейлины… Так мало, что ли… французских мадам Белман и «мамзель» Блезиндорф… Пришлось назначать госпожу Адеркас гофмейстериной…
Благодаря трудящейся в поте лица в роли камер-медхены Таньке, сестре Андрюхи, своевременно пристроенной, я об этой кухне немного уже знал. Медхены, как и камер-фрау, происходили от немецкого Kammeijungferin и означали просто старших и младших горничных. Таковых в штате имелось целых четыре, и получали они почти шестьдесят рублей. Занимались уборкой личных комнат, одеванием и раздеванием августейшей хозяйки и всевозможной помощью при покупке тканей, женских туалетных и других принадлежностей.
Самое важное, что лица податных сословий, принятые на придворную службу, автоматически исключались из прежнего состояния. Сейчас это, может, и не суть важно, но для ее детей занятный казус. Родственники останутся мещанами, а они? Впрочем, встретив ее мимоходом только что, убедился: такие материи ее пока мало занимают. Возраст не тот. Зато возможность кушать лакомства от щедрого стола — очень даже. Морда довольная и сытая. Чаще всего на такую работу брали финок, считающихся наиболее чистоплотными, однако у Лизы есть еще дополнительно Варя Дмитриева, и вместе с Татьяной они составили русскую партию при дворе.
— А еще… мундшенк Андрей Шагин…
Это в смысле отвечающий за своевременную подачу к столу разных напитков (вина, пива, кваса, питьевого меда). У Анны Иоанновны имелся еще дополнительно кофешенк, ответственный за чай, кофе и горячий шоколад. Я со своим самоваром влез ненароком в его ведомство и был облит на выходе молчаливым негодованием, пополам с презрением. Пришлось налаживать добрые отношения, вручая рубль и подробно объясняя еще раз лично ему технологию кипячения и чистки. Иногда со слугами лучше не ссориться. Они теневая власть во дворце и запросто в тапки нагадить смогут. А от него достаточно много зависит. Не захочет выносить мой замечательный прибор — и станет ржаветь до следующей императрицы. Пусть лучше серебром подавится.
— …Лакей Карл Вильгельм Клеменс, — продолжал страдать под мои размышления Трубецкой.
Ощущение, что не о сохранении вверенного бюджета заботится, а чисто по жизни меланхолик и огромный нудник.
— Ваше высочество, — вскочил он на открывшуюся дверь, будто подброшенный пружиной. Явно не от глубокого уважения, а сработали рефлексы по поводу положения вошедшей. Мне до такого еще долго воспитываться.
— Вы закончили? — требовательно спросила младшая Лиза.
— Не вполне, ваше высочество… Круг обязанностей…
— Я сама объясню, что мне требуется, — отрезала она. — Можете оставить нас?
Просьба начальства — приказ для подчиненного, и господин Трубецкой, даже не пытаясь возразить, послушно отправился восвояси, пыхтя и отдуваясь. Дверь, кстати, и не подумал закрыть. Там торчит как бы не пресловутая гувернантка Адеркас, выписанная специально из Берлина. На Мэри Поппинс меньше всего похожа. Не старая, но сухая вобла с пристальным взглядом.
Еще одна докука на будущее. Нельзя оставлять молодую особу женского пола наедине с мужчиной. Постоянно присутствуют свидетели. Но видеть и слышать — вещи немного разные. Похоже, Лиза намеренно оставила сопровождение снаружи.
— Я хочу извиниться за свое неразумное поведение, Михаил Васильевич, — говорит она, посмотрев мне в глаза.
Обалдеть! Впервые в истории России вышестоящий извиняется перед простым парнем вроде меня. Никак не ожидал такого начала. А она имеет характер. Не стала делать вид, что ничего не произошло. Сама пошла навстречу. Респект, мадемуазель. Я вас реально зауважал. Честно признать ошибку немногие способны.
— Я, честное слово, не в обиде. Это был минутный каприз, да?
Она кивнула, соглашаясь.
— А сейчас вы повели себя очень достойно. Я благодарен за ваше отношение, но, право же, к чему вам рядом неотесанный мужик? Я еще недавно не подозревал, что в театре положено восхищение выражать криком «фора»!
А не «бис», как орут в моем времени. Уточнять не стоит. Удивился всерьез в свое время на просмотре, кстати говоря, «Салтана». Елизавета Петровна свою затею не оставила и даже не стала возражать насчет моих потуг на «не изображать, а пытаться представить себя на месте героев». Особо не настаивал, благо приняли предложение достаточно благожелательно. Изменения минимальные, но хоть актеры не бились во время монологов на манер эпилептиков, заламывая руки.
— Ты сидел возле меня месяц, — сказала Лиза очень серьезно. — Более чем достаточно, чтобы многое понять о человеке. Не станешь ради денег унижаться.
Смотря сколько и давно ли голоден. Я не слишком оптимистичен в этом отношении и точно не мечтаю жить в шалаше. В принципе меня опять спалили. Не привык вести себя униженно. Старую натуру так просто не выбьешь. А после того, как стали узнавать на улицах по поводу басен и оспенных прививок и близких отношений с Елизаветой…
— И говорил не как взрослый с ребенком, и не лебезил, как многие.
Э, да тебе просто не с кем нормально общаться! Служанки — не тот уровень, и за равных их не держат, пусть и видят многое. Надо иметь в виду. Компанию какую-то организовать, чтобы не варилась в собственном соку. Без приятелей нельзя, а то вырастет очередная барыня, не умеющая с людьми говорить и раздающая приказы. А на возражения впадающая в истерику.
Я же не Макаренко и даже не бабушка. Воспитанием детей не занимался. Правда, я много чем раньше не занимался, и удрать не удастся. Сразу две разъяренные женщины, да облеченные немалой властью, за спиной — перебор. Придется стараться. Тем более для карьеры и завязывания связей идеальная ситуация. Года три, пока подрастет, у меня есть на внедрение в очень высокую среду.
— Мне нужен кто-то, кому я могу доверять.
— А мама?
Гримаска была не очень понятной, но смысл ясен без уточнений. Та тоже строит в отношении нее определенные планы и, скорее всего, не пылает любовью в сторону Анны Иоанновны. Она старшая сестра, а сидит на троне другая. Наверняка исходит желчью по данному поводу и капает на мозги дочери.
— Мне нужен человек, за которым не стоит целый клан родовитых людей, и он не станет думать в первую очередь об их интересах. Мне нужен друг, — помолчав, закончила, прикусив губу и пристально глядя на меня.
Не бывает друзей в подчинении или ниже по положению. Такое не забывается и невольно накладывает отпечаток на отношения. И у царицы не может быть друзей по определению. У всех свой интерес. Говорить об этом пока рано. Отталкивать протянутую руку нельзя.
— Я готов служить вам, ваше высочество. Честно, насколько хватит сил. Только…
— Что?
— Дружба — это не когда поддакивают или рассказывают сказки на ночь. Дружбой называется положение, когда говорят иногда очень неприятные вещи и на них не обижаются. Потому не из вредности, а для исправления сказано.
— Я понимаю.
— Боюсь, пока еще нет. Книги не могут научить быть терпеливым и стойким, а взрослых советчиков мы не особо любим. Я тоже отца не больно слушал, — объяснил на открывшийся рот, причем сам не очень соображая, про кого высказался. Видимо, про обоих. — Поэтому хотелось бы получить обещание слушаться меня, а не пропускать советы мимо ушей.
— Например? — подозрительно спросила она.
Молодец. Уже кое-что приняла и ощутила от окружающих.
Разбрасываться словом не хочет. И правильно.
— Я не титан мысли, пусть и, надеюсь, не глуп.
Лиза махнула на меня рукой.
— Вам требуются настоящие учителя. Нет-нет, — поспешно высказываюсь, пока не перебила, — вы, ваше высочество, совершенно правы. В иных отношениях месяца знакомства действительно достаточно. Я не собираюсь вмешиваться в женские правила этикета, однако с моей точки зрения ваше образование крайне однобоко и недостаточно. Особенно если впереди правление Россией.
— Это еще бабушка надвое сказала, — совсем не по-детски ответила Лиза.
В каком-то смысле она права. Вышедший буквально позавчера Манифест повелел подданным вновь присягать самой государыне «и по ней ее величества высоким наследникам, которые по изволению и самодержавной ей от Бога данной императорской власти определены, и впредь определяемы, и к восприятию самодержавного российского престола удостоены будут».
Лично я не понял, кого имеют конкретно в виду. Присягнул честно, как и прочие. А куда деваться. Но ведь дикий манифест! Ни одного имени не прозвучало. Надо сказать, не один я в недоумении чесал затылок. Все мои знакомые предпочитали помалкивать с версиями, чтобы не угодить в Тайную канцелярию на допрос.
— Государыня Анна Иоанновна в приватной беседе со мной высказалась очень определенно на сей счет. Она видит вас наследницей. И, — очень хотелось оглянуться, нет ли кого рядом, подслушивающего, но я просто понизил голос, — шансов на появление ребенка у нее ноль. Голштинского родственника она ненавидит. Других вариантов не существует.
В ее головке определенно забегали очень занятные мысли при моем заявлении. А что я теряю, пусть царица и передумает? Ничего. Это не мое обещание. Одни предположения. После смерти императрицы Екатерины Первой из десяти ее детей от Петра Великого в живых оставались две дочери — Анна и Елизавета. С моей знакомой все ясно, если уж неприлично называют в открытую.
Анна Петровна была выдана замуж за герцога Голштинского Фридриха-Вильгельма, уехала с ним в Киль и там, родив мальчика Карла-Петера-Ульриха, умерла от родовой горячки. Не сомневаюсь, очередной эскулап с грязными лапами подсуетился в огромном рвении. Таким образом, несчастному мальчику года три, и всерьез его рассматривать не имеет смысла. После смерти царицы сразу начнется свара за регентство. Да и ветвь рода другая.
— В любом случае лишние знания исключительно на пользу, и даже принцессе испанской или австрийской не мешает иметь понятие о том, как управляют владениями и как сделать бюджет страны больше, а людей довольнее. Важно знать историю, географию, математику, грамматику и языки.
— Ну немецкий и французский я лучше тебя могу, — впервые сорвалась со взрослого тона.
— Признаю. У меня не имелось гувернанток из этих стран. Но остальное, и особенно основы православия, придется изучать в обязательном порядке. На троне России не может сидеть лютеранка, ваше высочество.
А это была обманка. Я тоже принялся интриговать не сходя с места. Сбить, подсунув Закон Божий, от которого не отвертеться, и под этим соусом вырвать согласие на приглашение других учителей. Им ведь придется платить, а это предпочтительней проделать в обход мнения Трубецкого. Лиза прикажет — куда он денется.
На самом деле лютеранство отнюдь не худший вариант. Человек, в нем воспитанный, возводит в ранг добродетели не успешность, а упорный труд и зарабатывание денег. А вот озолотившись, правильно позаботится и о других. Например, раздав крупную сумму на благотворительность. В США и сейчас распространенное явление.
— Хорошо, — слегка поколебавшись, соглашается цесаревна. Первый барьер взят успешно. — Рублей сто, сто двадцать — достаточно?
— Думаю, да.
— Постарайся не приводить очень уж занудного, — полушутливо попросила.
На самом деле сразу излишне давить вредно. Я еще не страдаю маразмом и не забыл собственного отношения к занятиям. Часа три — три с половиной до обеда, не больше, чтобы не вызвать сразу отторжения.
— Благодарю за доверие. Распорядок я переделаю, — как об уже решенном, говорю. — И обязательно придется заняться физкультурой.
— Чем?
— Вам не нужно иметь такие мускулы, — демонстрирую, подсовывая напрягшиеся бицепсы и позволяя пощупать. Гувернантка впервые за достаточно долгий срок встрепенулась. Поведение, не укладывающееся в привычные рамки. Наступил момент усиленно бдить. — Тем не менее для улучшения здоровья важно чаще гулять на свежем воздухе, играть и делать упражнения для физического развития.
— Я на все согласилась, — сказала Лиза с хитрой улыбкой, — но и ты мне кое-что обещай.
— Я внимательно слушаю.
— Во-первых, ты служишь мне, и никому другому.
— Ваши интересы будут на первом месте, клянусь.
Для меня серьезная проблема с хозяйством, однако деваться некуда. Торчать во дворце в ближайшее время придется постоянно. Ну не самый худший вариант. Основные проекты вышли на самостоятельный ход, есть кому присмотреть. Плох руководитель, без которого все развалится.
— Во-вторых, я требую честных ответов.
— Только не по поводу моих амуров, умоляю!
Я хотел пошутить, а она покраснела не хуже помидора. Ай-ай. Про шашни с цесаревной и сюда проникло. Нет уж. Не стану обсуждать одну женщину с другой. Я немного джентльмен, самую малость, и не сплетничаю о таких интимных вещах.
— У Елизаветы Петровны, — говорю неопределенно, — недавно новый сердечный друг завелся.
— А мне нет до того дела, — очень логично восклицает Лиза, топая ногой.
— Ну почему же, — изображая недоумение, — всегда полезно знать разные интересные подробности. Кто чей конфидент.
Она молчала, глядя под ноги. Ничего, иногда стоит понять — твои хитрости прозрачны и ни у кого удивления не вызывают.
— Все? — подождав, спрашиваю. — Других условий нет?
— А сказки придется все же рассказывать, — злорадно заявила.
— Ваше высочество!
— Должна я получать не токмо одни трудности, а и удовольствие от своего положения?
— Вы уже выросли из детских!
— Так излагай взрослые.
— Я не могу регулярно придумывать новое!
— Почему нет? — откровенно удивилась она.
И не объяснить, что память не бездонна, а сам я способен в рифму разве для азбуки на букву две строчки изобразить. Умудрился прославиться — соответствуй.
— Книги, — произнесла Лиза проникновенно, — останутся навечно.
Это типа меня соблазняет. Они и так останутся. Может быть. Через сотню лет, если я всерьез не наломал дров и будущее не изменилось кардинально. А то, глядишь, и Пушкин не родится. Или Лермонтов. Ха, только сейчас обратил внимание. У обоих предки иностранцы.
— Я прикажу записывать, а потом опубликуем.
— Не надо записывать, — обреченно говорю, — я сохраняю.
— И про Матиуша?!
— Да. Причем не уверен в полном соответствии со слышанным вами. Я же на ходу придумывал, а потом мог нечто изменить или добавить.
— Принесешь обязательно! Я хочу внимательно перечитать. Я… — Она поколебалась и решительно продолжила: — Увидела нашу жизнь иначе. Не как во французских романах. Она… более близкая и одновременно совсем не похожа на мою.
Большое спасибо, мысленно поблагодарил. Приятно слышать. В отличие от стихов, там я накрутил отсебятины выше крыши. А когда фиксировал на бумаге, многое переделал под здешние реалии. Парламент, министр юстиции, объясняющий про диктатуру и реформы, — это не про современные российские умы. Попытка ограничить власть Анны Иоанновны закончилась плачевно. Ну и не стоит обострять очередным намеком, как и с фаворитом Фелеком. В результате от Корчака вообще крайне мало осталось. Сплошь Ломоносов.
— Да, ваше высочество. Доставлю.

Глава 14
ЛОВИТЬ УДАЧУ

— Вы просили подвижной игры вместо наклонов и приседаний? Гимнастика не понравилась? Вот, — широкий жест на площадку, — специально для вас. Игра под названием «городки».
Фактически нечто подобное уже существует, однако мало распространенное. Чаще простонародье развлекается игрой в бабки. Смысл заключается в том, что в поставленные в ряд овечьи позвонки кидают кость; выигрывает тот, кто больше всех сбил бабок. Ну, это как бы не для княжон.
Что вовсе не отменяет физкультуры. Прыжки со скакалкой — не так уж и сложно оказалось вырезать ручки под веревку — им по душе пришлись. Сплошной визг и счастье. А просто упражнения, видите ли, скучны. Ничего, я еще и турник поставлю. В новопостроенном Анненгофе обширный парк, бассейн, фонтаны. Места сколько угодно.
Почему Анна Иоанновна отказывалась жить прямо в Кремле и постоянно скакала с места на место, понукая Растрелли воздвигать дворец и через краткое время переселяясь в новый, поближе к Немецкой слободе, мне не объясняли. Скорее всего, верна первоначальная мысль о близости, как и в Измайловском, к верным офицерам. Лифляндцы с курляндцами расселялись все больше возле Яузы, рядом с соплеменниками.
— Бросками бит, — демонстрирую одну, подсовывая под любопытные девичьи носы, — необходимо выбить поочередно определенное количество фигур, составленных из пяти… э… столбиков. Побеждает сумевший за наименьшее количество бросков.
Точных размеров площадки, в отличие от правил и фигур, я не помнил, пришлось импровизировать на ходу. Не так уж часто я этим занимался, но папаша забавлялся у себя изредка. Боулинга он почему-то не уважал, в бейсболе ничего не понимал, зато биты приводили его в восторг. Можно использовать самыми разными способами — и никто не придерется.
То есть первоначально вроде бы так. А потом неожиданно увлекся и стал тренироваться постоянно. Исконно народная игра, восклицал на вопросы корреспондентов, изображая огромный патриотизм. Ну типа парная осетрина, простая русская еда, ее ловлю в своем пруду. Оказывается, сгодилось. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Да и проще чурбачок распилить, чем шары и дорожки посреди зимы организовать.
— Дальняя линия называется «кон», ближняя — «полукон». Начинают с дальней, — продолжаю излагать правила, размышляя попутно о своем.
Обязательно требуется профессиональный преподаватель. В здешней истории я крайне слаб и постоянно путаюсь в датах. Грамматику со мной лучше не изучать. У меня по-прежнему вечно попадаются ошибки, несмотря на попытки улучшить положение писаниной. Проект о реформе алфавита, позволяющий и в дальнейшем пользоваться привычными правилами, исчез в недрах бюрократической машины.
Ну, собственно, особо и не рассчитывал на понимание. Кто я такой на сегодняшний день? Мелочь пузатая. Точнее, без пуза и серьезного веса в государственных раскладах. А Бирону это не интересно. Он по-русски практически не говорил, не то чтобы писал и читал. Вот приди от данной реформы ощутимые средства — имело бы смысл к нему обращаться. А так и пытаться не стану. Снял копию на будущее и постараюсь через Академию наук пробить поддержку.
— Понятно?
— А когда начнем? — требует Катя. Она у нас самая старшая, почти на три года старше Лизы. Отсюда и бойкость. Уже глазками стреляет. Возраст такой.
— Сейчас покажу, — обещаю.
Ну, господи, не подведи! Я и в прошлой жизни не особо уважал это развлечение, но там был хиляком и близоруким, отчего и не стремился с папашиными охранниками соревноваться. Выиграй — сразу ясно: поддаются. А проигрывать никогда не любил. Куда ни кинь, всюду клин. Проще уклониться.
— Держим так, — медленно показываю, шаг вперед и…
Опа! Не подвел глазомер и рука. Так и полетели в стороны.
Прошли времена, когда я ложкой мимо рта норовил ткнуть. Все мои рефлексы вошли в норму. Кажется, нервные связи не отрастают, однако я все равно не медик. Получил роскошное тело без сопутствующих болезней, большое спасибо.
— Я! Я!
— Давайте.
Бум! Палка пролетела в добрых десяти метрах слева от цели под радостный девчоночий смех. Я невольно покосился на Керима. Он не зря застыл еще одним столбиком в стороне. Причем очень правильно. Противоположно от фигур. Проще сбегать дополнительно, чем получить по кумполу. Куда полетят биты — большой секрет. Тут никто не догадается. Зато площадка размечена по моему рисунку правильно, очищена от снега, и чурки деревянные вместе с битами подобрал нормально. Полезный человек.
— Моя очередь! — радостно кричит вторая метальщица по имени Юля.
Назначение камер-фрейлин от меня нисколько не зависит и даже к прерогативам Трубецкого не относится. Про себя я старательно повторяю необходимое. Баронесса Юлиана Магнусовна Менгден. На год младше Лизы, что полезно. В остальном угодила сюда по родственным связям. Дочь лифляндского ландмаршала барона Магнуса-Густава фон Менгдена, родственница Миниху. Родственные связи очень важно знать. Хотя бы чтобы представлять, на кого шпионит.
Бум! Почти рядом попала, не то что Катя.
Екатерина Андреевна Ушакова, сводная сестра Апраксина и дочка всем хорошо известного Андрея Ивановича Ушакова, главы Тайной розыскной канцелярии. Вот от кого я бы избавился с превеликим удовольствием. Она и шпионить не станет, просто расскажет папочке, о чем в тесном кружке беседует, по доброте душевной. Он в первый же день пришел проведать — не плохо ли кровиночке. Ну невозможно нормально жить под таким прессом. Меня к такому не готовили люди в темных очках с добрыми глазами и бордовым удостоверением разведчика в нагрудном кармане. Я просто бывший школьник, а не засланный в логово медведей Джеймс Бонд.
— Ага, заступила за линию, — в восторге кричит Юля. — Заступила! Не считается!
Правила она запомнила, умница. Еще бы не злорадствовала столь открыто.
— Вы помните, как я держал?
Лиза, промедлив, взялась за биту правильно. Кинула все равно чисто по-девчоночьи, однако фигуру все же зацепила. Одна чурочка поразмышляла и отвалилась от фигуры. Прогресс, и подружек опередила. Личико строит бесстрастное, но видно — довольна.
— Катина очередь, — вручая без поклона биту, но подчеркнуто щелкая каблуками, говорю. Дети есть дети. Им много не надо. Так и прыснули.
— И ведь говорили, что господин Ломоносов большой выдумщик, а я только сейчас имею возможность убедиться, — сообщил из-за спины приятный женский голос.
— Не только стихи пишет, — отвечает еще один, — причем получше твоего Антиоха.
Разворачиваюсь и обнаруживаю двух приятных девиц. Блондинка и брюнетка. Смуглая и светлая, даже кожа. Полная противоположность. Первая где-то моего возраста, вторая изрядно старше. Хорошо за тридцать по виду, но со следами былой красоты, как говорится. На самом деле не так уж плохо выглядит. На фоне простолюдинок просто супер.
По мне в таком возрасте у женщин самый расцвет, да не здесь. Тут к сорока уже старухи. Правда, не из бывающих во дворцах, а обычных баб. Бесконечные роды, отсутствие приличной медицины и работа, работа, работа. Нет, эта вполне в кондиции, но все же уже утратила былую свежесть.
— Позвольте представиться, — пытаясь изобразить политес, срываю шляпу и выпячиваю грудь.
— Мы-то вас знаем, — говорит со смешком младшая. — Михаил Васильевич. А вы нас нет. Давайте исправим сие упущение, а то неудобно получается.
Между прочим, эта мушка, приклеенная на щеке, нечто конкретное означает. Не то страстная, не то бойкая особа. Существует четкий список мест и их обозначений. Опять я плохо подготовился. Хотя оба варианта более чем устраивают.
— Фрейлина ее величества Варвара Алексеевна Черкасская, — приседает блондинка в книксене.
Бум, раздается стук биты. Катерина в очередной раз промахивается на огромное расстояние.
— Моя очередь!
— Мария Дмитриевна Кантемир, — повторяя ее движение, сообщает старшая.
Опа! А ведь камер-фрейлинами и фрейлинами могли быть только холостячки. Лишь немногим из них в замужестве давалось более высокое звание; остальные по выходе замуж отчислялись от двора. А она в таком возрасте…
Господибожемой! Так это же Боярская из сериала! То есть, конечно, не она, а прототип. Последний просмотренный бабушкой и мной заодно, урывками. Я все больше по малолетству на актрису пялился и про политические расклады не задумывался. Опять у меня пробел. А что помню? Бывшая любовница Петра Первого. Все. Дальше пробел.
Как обычно, ничуть не похожа внешне, но лет десять назад наверняка блистала на балах. Неужели натурально в полуголом виде отплясывала? Вот уж не ожидал такой встречи. После смерти императора жена его должна была сплавить девицу в Тьмутаракань. Сама Екатерина — та гуляка была, судя по здесь услышанным сплетням, однако не отыграться задним числом?..
— Право же, я не в восторге от поэзии вашего брата, — говорю, сложив два и два: «Антиоха» и «Кантемира». — Однако же сатира «На хулящих учение» произвела на меня приятное впечатление. Остер у него язык, и ум светлый.
Бум, стукнуло за спиной, и счастливый визг.
— Я передам ему ваши слова, — с легкой улыбкой говорит Мария.
— К сожалению, вы вряд ли лично познакомитесь, — отвечает Варвара, скорчив гримаску. Смысл ее до меня не дошел. Опять какие-то внутридворцовые течения, в коих не разобрался. — Он вскорости отъезжает за границу, в Лондон. Будет заседать там, занимая пост русского посланника в Англии, — опять гримаска. Похоже, со смыслом «хоть бы и на всю жизнь». Положительно они нечто всерьез не поделили.
— Так какие правила? — деловито спрашивает старшая, не-Боярская.
Я принялся вторично излагать, благо ничего особо сложного. Девочки, поглядывая в нашу сторону, метнули еще по разу. Теперь биты ложились заметно ближе. Пристрелялись и опыта набрали. В первый раз всегда сложнее, и ничего страшного, коли не выходит.
— Можно играть один на один или организовать две команды…
— А ничего дубинка, — взвешивая в руке, признала Варвара. — Ежели мужику приставучему приложить по голове… — И она залилась смехом.
— Легковата, — замахнувшись, возразила Мария. Само предложение и вытекающее из него действие у нее, видимо, возражений не вызвали.
— Я рассчитывал на другой рост и вес при изготовлении, — осматривая ее фигуру внимательным взором, объясняю.
— Кажется, что-то случилось, — прошептала Лиза, трогая меня за рукав.
Широким шагом к нам приближалась ее мамаша в сопровождении толпы слуг. Ей здесь абсолютно не место, и появляется она в покоях дочери раз в день, не чаще. Причем без очередной нотации не обходится. Лиза ее любит и одновременно не переносит.
— Доченька, — сказала та на грани истерики, хватая несчастную Лизу и прижимая ее к себе, — тете Анне плохо.
С задержкой до меня дошло, что речь об Анне Иоанновне. Никто при мне до сих пор государыню так не называл, включая ее родную сестру. Фамильярность в царском дворце не приветствуется. Да и не любит особо царица свою сестру. Уж не в курсе о причинах.
Как определенно с намеком поведал мне папа Кати, господин Ушаков, не так давно некто настрочил донос. Якобы отставной генерал-майор Василий Вяземский не стал пить за здоровье сестры государыни Екатерины Иоанновны. Казалось бы, на дыбу негодяя! Ничего подобного. Дело закрыто по повелению лично царицы. За оскорбление родственницы столь вызывающее поведение не посчитала. О чем это говорит? То-то и оно. Делать ставку на старшую сестру бессмысленно. Она здесь никто, и звать ее никак.
— А что за болезнь?
— Мочекаменная, — вместо Екатерины Иоанновны ответила Мария. — Не в первый раз у нее боли.
Это вроде про камни в почках? Совершенно не смертельно. Хотя крючить может жутко. Но их же снять не проблема. В мое время засовывали какие-то свечи в задницу. Иногда достаточно оказывалось. Камешек поворачивался — и проходило. К сожалению, помимо совета много пить и двигаться ничего не отложилось. Не у меня же болело, у нашего садовника.
— Одну минуту, — уже внаглую требовательно говорю, когда весь курятник, позабыв про игру, принимается собираться, выстраиваясь в порядок в соответствии с положением. — Известный в Москве доктор Антонио Рибейро Санхец умеет замечательно снимать боли.
— Где он принимает? — резко потребовала Мария.
Антонио появился уже поздним вечером, когда я, замечательно выспавшись, сидел в отведенных покоях и раздумывал, чем заняться. Анненгоф не чета папашиному дому или вилле муттер. Здесь добрых четыре сотни комнат, несколько залов, считая большой для приемов. И все, включая росписи на стенах и меблировку, за четыре месяца строительства с нуля. Правда, требовалась сущая ерунда — тысяч десять работников и огромные деньги, да не императрице Российской о такой чуши размышлять. Команда дадена, люди забегали.
Во всяком случае, для несчастного секретаря по фамилии Ломоносов помещение нашлось без всяких сложностей. Первое в здешней жизни почти просторное и без соседей. Может, и зря не отправился со всей сворой, но толкаться в толпе у дверей посчитал излишним. Меня все равно к телу не допустили бы. Не близкий родственник и не обладаю нужными познаниями в лечении. Между прочим, с некоторых пор могу не хуже дипломированного коновала кровопускание устроить. Насмотрелся в госпитале. Причем стерильными инструментами и не внося заразы.
По зрелом размышлении и после бесед с профессионалами пришел к неожиданному выводу: в некоторых случаях действительно полезная процедура. При затруднении в работе сердца, легких или повышенном давлении у чересчур откормленных субъектов. А широкие морды и толстые телеса фактически через одного у солидных господ. Пища жирная, калорийная, двигаются не особенно, поспать любят. Им же в огороде сорняки не полоть. Ничего удивительного, что кровопускание получило такое распространение. Само по себе ничуть не опасно. Доноры даже деньги получали, насколько я помню.
Я, правда, не уловил, почему здешние Дуремары не в почете. В аптеке при необходимости достать пиявки без проблем. И не нужно тело ковырять, оставляя шрамы. Наверное, все же мода, как ни странно звучит. Хм… прямое переливание? Нет, не стоит рисковать. Про группы крови я знаю одно — чужая может привести к смерти. А методов определения до меня в школе не доводили.
— К вам доктор Санхец, — предупредительно доложил Керим, заглянув в дверь. У него перед входом личный предбанник, и пройти без разрешения может далеко не каждый.
— Так чего держишь снаружи? Запускай!
Португалец вошел со своим неизменным врачебным кожаным баулом в руках и несколько странным выражением лица. Тяжкая скорбь мне не понравилась. Неужели прокол?
— Все ловите случай? — спросил он брюзгливо, усаживаясь напротив.
— Не вышло?
— Напротив, — отрицательно помотал он головой. — После укола государыня изволили почивать, — сказано на русском, определенно для подчеркивания.
— Почему? Снять боль не требуется столь большая доза.
— Я и не давал. Строго по вашей инструкции действовал. Но когда в течение трех часов непрерывные боли, а затем наступает заметное облегчение…
Задремала. Это уже лучше. Мало кто замечает организм, пока он в порядке. А вот когда ой-ой начинается, тут совсем иное отношение.
— А проснувшись, она почувствовала себя прекрасно.
— Надеюсь, вы не приписываете чудодейственные свойства морфию? — озабоченно говорю. — Скорее всего, камень повернулся или вышел. Это не лечение.
Он посмотрел на меня с укоризной. Аж стыдно стало. Действительно, сам все три раза объяснял и вновь пытаюсь обучать его профессии настоящего врача.
— Ну так что произошло? — не выдерживаю.
Санхец кинул мне через стол извлеченную из баула бумагу. Я прочитал. Обалдел. На такое и не рассчитывал. Ничего замечательнее просто и быть не может.

«Пожалование за верноусерднейшую и своевременную службу Е.И.В. первым лейб-медикусом и главным директором над медицинскою канцеляриею и всем медицинским факультетом во всей Российской Империи и с жалованием по 7000 рублев ежегодно, и притом он собственною своею персоною в единственном Е.И.В. ведении состоять и прямо от Е.И.В. повелений зависеть имеет, о чем сенат имеет ведать и куда надлежит послать указы».

Затем еще раз перечитал, внимательно вникая в текст в поисках подвоха. В полном недоумении уставился на недовольного назначением первым врачом императрицы и государственным советником, что соответствует чину генерал-майора. Наверное, жалованье показалось недостаточным.
— Кто вам сказал, что я желаю этого? — вскричал Антонио с нешуточным темпераментом. — Меня позвали ко двору без всякого желания с моей стороны и назначили не спросясь!
В дверь заглянул встревоженный Керим, явно привлеченный воплем. Я отмахнулся, и он понятливо затворил назад.
— А завтра у нее снова заболит — и что я смогу сделать? Вы сами предупреждали о не слишком частых инъекциях!
Императрица-наркоманка — очень занятный поворот в истории. Доктора своего страстно любит и прислушивается к советам. Ай-ай, неужели я с разбегу проскочил прямо в дамки! Куда он без меня и морфия теперь. А попросить милости в ухо государево с моей подачи при постоянном доступе за очередной проект — сам бог велел. Господибожемой, спасибо тебе огромное. Не забываешь.
— Ну есть же прибор для удаления камней из мочевого пузыря. Я сам в госпитале видел, — с умным видом сообщаю, содрогаясь в душе. У него вид — как у пыточного механизма. И чтобы внутрь такой штукой лазили…
— А то я не догадался! — саркастически вскричал Санхец. — От вас, дорогой Михаил Васильевич, в первый раз слышу! И другие доктора тоже не подозревают о методике. Один господин Ломоносов в курсе.
— Ну я-то в чем виноват? Хотел как лучше. Разве вам не требовалась известность? А я попытался обеспечить. Ну чересчур удачно вышло.
— Я не готов к такой ответственности, — упавшим тоном сообщает. — Медицина всей Российской империи, шутка ли.
— А чем это отличается от обычного лечения? Одного человека меньше жалко?
— То профессиональные заботы, и я за них в ответе. А здесь административные указы.
— А мыть руки и кипятить инструменты вы сможете приказать? — озвучиваю внезапно блеснувшую мысль. — Одно это окупит все. Смертей станет много меньше. Вы же убедились с роженицами!
Санхец странно на меня посмотрел, вздохнул и выложил на стол еще одну красиво оформленную бумагу. Я заглянул с опаской, не представляя, чего ожидать после предыдущей нервной реакции.

«Господину советнику и первому лейб-медику Антонио Санхецу за благополучное излечение Ее Императорского Величества пожаловать пять тысяч рублев».

— По справедливости и нашей договоренности половинка этой суммы ваша, — бухнул доктор. — Без вашей протекции я ничего бы не получил.
— Если честно, речь не шла о подобных выплатах. Мы обговорили лишь стоимость моего препарата. Немалую, замечу. Но такие деньжищи?! Простите, не могу согласиться с вами и принять.
— Я настаиваю!
— Вы еще предложите ваше жалованье разделить.
— Будете упираться — подумаю о таком требовании.
— Неужели не жалко? Две с половиной тысячи рублей! Девку можно за десяток-другой купить.
— Не суть, жаль или нет. Честь дороже!
Ну хорошо, что я не настолько идеален и не повернут на альтруизме. Деньги в жизни, безусловно, не главное, но существовать без них гораздо труднее.
— Ну?! — грозно потребовал Санхец.
— Сдаюсь. Ваше право поступать как угодно, сообразуясь с честью шляхетской.

Глава 15
СОБЛАЗНЕНИЕ НА ПОЛЬЗУ

— Тарас Петрович!
Он оглянулся, близоруко прищурившись.
— А, Михаил. Вознамерился вернуться в родные стены Спасской школы?
Я здесь уже больше года не бывал и, откровенно говоря, не пылаю желанием нарваться на ректора. Не боюсь, однако выслушивать упреки не особо приятно. А они в определенном смысле справедливы. Именно благодаря академии сумел так недурно зацепиться и пошел вверх. Да и дала она мне определенно многое. Не знания — ничего особо ценного из преподавания не вынес. Возможность получить передышку и вжиться в общество.
Очень разные вещи — смотреть на общество со стороны или изнутри. К примеру, я четко усвоил, насколько бесправным бывает человек. Не в том дело, что могут выпороть за нерадение в учебе. Ты обязан находиться в рамках предписанного сословного поведения. Шаг влево или вправо без связей и знакомств карается жесточайшим образом. И это касается абсолютно всех.
Недавно случайно своими глазами видел среди деловых бумаг в присутственном месте прошение не кого-нибудь, а генерала и кавалера многих орденов Апраксина. Еще петровских времен. Писано начало так: «Раб твой государской, пав на землю, челом бьет». Хорошо еще просто раб, а не холоп Ивашка.
Теперь у нас заметный прогресс наметился в бумагах. Положена более либеральная формулировка: «Всенижайше, рабски припадая к стопам Вашего Императорского Величества…» Именно положено. Не унижение, а нормальный шаблон.
Нет в России реально свободных. Любой может без вины угодить на плаху. И счастье мое, что не занесло в крепостного. Уж там бы всерьез наплакался. Вывод простейший. От добра добра не ищут, и выпавший шанс надо использовать полностью. И если кругом существуют кланы, важно создавать свой, раз уж не имеешь серьезной поддержки за спиной. Ты людям поможешь — они тебе поспособствуют.
Ничего нового здесь не придумаешь. Любой начальник, поднимаясь наверх, тянет за собой длинный хвост доверенных помощников. Беда, что я сильно хорошо принялся делать карьеру. Никого почти не знаю, а тормозить и отказываться поздно.
— Нехорошие у вас шутки, Тарас Петрович.
— А что так?
— В моем возрасте и при звании камер-юнкера да с мальчишками на одну скамью…
— Растешь, Михаил, — сказал Постников с неопределенной интонацией. — Такими темпами на будущий год в генералы пролезешь.
— А вот этого не надо! Я по военной части ничего не соображаю и отвечать за жизни солдат не хочу. Их смерти на моей душе останутся.
— Хорошо, что такие вещи понимаешь.
Да уж, не дурак. Некоторым все дается легко, а иные крупно расплачиваются за самоуверенность. Никогда не рвался в первые ряды. В середине безопаснее. И от пуль, и от излишнего внимания.
— И очень ясно вижу вашу правоту, — слегка польстить никогда не вредно. — Потому и пришел. Вы должны меня спасти.
— Не понял. Я? От чего?
— Неудобно долго говорить на холодном ветру прямо на улице, — постаравшись не пялиться выразительно на его потрепанные одежды, говорю. — Пойдемте в нормальной обстановке побеседуем.
— Я не при деньгах, — сконфуженно признался Тарас Петрович после заминки.
— Да кто приглашает в трактир? — крайне удивляюсь.
Положительно он чрезвычайно, свыше всякой меры щепетилен. Не удивительно, что с его образованием не поднялся выше преподавателя младших классов. Или просто не хочет чувствовать себя обязанным.
— Идемте до моего флигеля. Там никто не помешает, а разговор действительно серьезный. Я бы сказал, круче некуда.
— Все со словами играете?
Нет, в очередной раз ляпнул лишнее. Хорошо не часто со мной случается, однако иногда вгоняю в ступор собеседников. Они мучаются, пытаясь вычислить, кальку из какого языка я использовал. Особенно когда треплемся с иностранцем или не на русском.
— Мне и так частенько пеняют за простонародные выражения в стихах, но вы-то должны меня понимать, — говорю уже по дороге. Не стал упрямиться, пошел. Любопытство великая вещь. — Высокопарность, изысканность, следование схемам латинского или польского языков не позволяет правильно раскрыть красоту нашего. Он ничуть не уступает по выразительности, живости и богатству выражений…
Постников усмехнулся. Прозвучало несколько двусмысленно.
— …Ни одному из европейских. Мне иногда просто не хватает словарного запаса для нужной рифмы. Приходится подбирать наиболее подходящее по смыслу.
— Ты понимаешь, что закладываешь некие новые стихотворные нормы?
— Право, не сознательно. Так доходчивее. Даже дворянство еще не настолько объевропеизировалось, чтобы успеть забыть исконную речь, полученную от мамок и нянек.
Он остро глянул. Ну об этом несколько позже в частном порядке, не на улице.
— А это и нормально. Язык — он живой. Любой. Достаточно сравнить классическую латынь, более позднюю вульгарную и произошедшие от нее итальянский, испанский, португальский, французский. И наш русский ничем в этом смысле не отличается. Развивается, впитывает в себя чужие выражения, для которых не существует нормальных аналогов. И я не про камергеров разных. Это преходяще. Есть масса вошедших в речь и никем не воспринимаемых на манер чуждых. Из церковно-славянского, то бишь скорее староболгарского, татарских языков и теперь уже европейских, в основном немецких.
— Ты пишешь новую работу?
— Почему? А. — Он, видимо, решил, что обкатываю на нем тезисы. — Нет, Тарас Петрович. Здесь огромное поле для знатоков языка. Я же в татарских ничего не понимаю. Некоторые можно определить без труда. Лошадь, артель, колчан, орда, богатырь, караул, барыш, харч. У любого есть русский стародавний аналог. Но когда и как их переняли — дело огромной сложности. Я подозреваю, существует определенная закономерность, характерная для любого языка, и она определяется математически. Только и в ней недостаточно силен.
И ведь действительно так. В высшей я ни в зуб ногой, синусы, логарифмы и им подобные все больше по формулам определял. Которые благополучно испарились, стоило выйти за порог класса. Поэтому блистать еще и на данном поприще не придется. Ну а что способен изобразить таблицу умножения и объяснить на пальцах смысл, а не заучивать долбежкой, — не удивительно. Меня учили иначе. Достаточно отложилось.
Нормальный человек в здешней школе зазубривает такое: «Умножить два числа вместе значит: дабы сыскать третие число, которое содержит в себе столько единиц из двух чисел, данных для умножения, как и другое от сих двух чисел содержит единицу».
На этом фоне простейшее определение, созданное на месте, а не выученное: «Умножение — это математическая операция, которая заключается в сложении одинаковых слагаемых определенное количество раз», — звучит нехилым откровением. И главное, натурально проще и легче запоминается учениками. Заодно и мозги не застаиваются от бесконечного повтора заумных определений.
— Попробуйте еще и это, — суетилась вокруг кухарка, предлагая созданную по моему приказу котлету с картофельным пюре.
Как обычно, я всего лишь изложил общие принципы. Все остальное она создала сама. Наверное, не очень сложно, однако без знания рецепта я бы получил нечто крайне сомнительное. Кто бы мог подумать, что в перемолотое на моей личной мясорубке в фарш мясо важно добавлять хлеб, да еще и размоченный в молоке. Удивительно напоминает домашние, от бабушки. Я много лет такого не пробовал. Вечно или подогреть в микроволновке полуфабрикат, или в ресторане по-киевски. Еще случалось бифштекс или беф-строганов. Тут я полностью пас. Про соусы не имею понятия.
— Что это? — удивился Постников, распробовав.
— Картопля.
Упорство, с каким она не желала произнести «ф» в слове, вызывало невольное уважение.
— Вкусно, — признал он удивленно.
Ну не только один вареный овощ. И масло, соль, перец. Опять же ее личная самодеятельность. Между прочим, с собой надо взять. Зачем искать другую, когда уже имеется и во всех отношениях устраивает. Выслушивает, делает по очень приблизительным наметкам и принимается самостоятельно улучшать. А французского повара мне не надо. Наелся в прошлом лукового супа. Лучше уж нормальный украинский борщ по ее рецепту. Такого и бабушка не варила.
— Так Михаил Васильевич все экспериментирует.
А вот это слово она столько раз слышала, что произносит правильно, без запинки.
— Ступай, — говорю, поспешно перебивая.
Всем она хороша, да вот болтать ужасно любит. Лучше не рисковать. Не для того сюда тащил своего учителя.
— За человека, благодаря которому я стал тем, кем стал, — без всякой иронии, абсолютно честно, протягивая стаканчик с прозрачной жидкостью (дополнительная фильтрация собственными руками через древесный уголь из березы: помоев и сивухи не употребляю), провозглашаю.
Постников крякнул и неторопливо зажевал соленым огурцом с тарелки. Никогда не понимал, чем отличается закуска от пищи. Видать, мал был до отъезда из РФ и не успел усвоить основной народной премудрости.
Он слегка раскраснелся и перестал вести себя скованно, хлопнув грамм двести. Что и требовалось.
— Вы понимаете, какой шанс выпал? — спрашиваю негромко, продолжая прерванный разговор. Куда и почему — уже объяснил. А вот зачем — лучше без лишних ушей высказать. — Такое бывает один раз в жизни. И дело не в ста двадцати рублях жалованья, которое выплатят без промедления. Мы получили возможность направить устремления возможной наследницы в определенное русло.
— И как вы видите это?
Похоже, специально подсунутое «мы» не прошло. Тарас Петрович достаточно умен, чтобы так просто угодить на крючок.
— Хватит заимствовать на Западе внешнее. Технологии, идеи, науку — да. Моды и людей — нет. Почему иностранным офицерам платят больше русских? Почему так много иноземцев вокруг?
— Без них, к сожалению, не обойтись, — вертя в пальцах стаканчик, отвечает. — Коммерц-коллегия нуждается в специалистах по финансам, Юстиц-коллегия — в юристах, армия и флот — в опытных вояках и судоводителях. Академия наук — в ученых, и так далее, и тому подобное.
Обычная привычная нехватка профессиональных специалистов практически в любой сфере.
— Они давно должны были подготовить новое поколение из российских уроженцев, а на деле заслоняют путь.
— Как раз с целью повысить профессиональный уровень офицерства в этом году и был основан Сухопутный шляхетский кадетский корпус. Причем по предложению Миниха — немца. Разве нет?
— Недостаточно, — рубанул я рукой. — Категорически мало. Как минимум можно отобрать в Спасской школе наиболее дельных учеников и направить для дальнейшего обучения в Санкт-Петербургскую академию наук.
А вот это зацепило. Аж подобрался.
— Пока вы забираете их в свою частную оспенную клинику.
Ну не всех же. Всего четверых, если и меня считать.
— А если я докажу, пробив назначение?
— Было бы недурно, хотя отцу Герману, — в голосе отсутствовало сожаление, — данный поворот особо не понравится.
— Значит, договорились.
— Это о чем?
— О моем предложении учить цесаревну, — с ухмылкой говорю, извлекая из сумки предписание, заверенное всевозможными подписями и печатями.
Быть вблизи власти полезно. Бирон не чувствует в данном деле, как и требовании выплатить мне за звание адъюнкта обещанных сумм, ни малейшей угрозы, а поставить в положение должника — удобный повод. А я лишний раз дал повод убедиться в своей преданности и покорности. Прямо горю мечтой освещать окружение. Предварительно поставив в известность Лизу. Не надо давать ей повода усомниться в моей верности.
Постников торопливо схватил, поднеся к глазам.
— Василий Лебедев, Яков Несмеянов, Александр Чадов, Иван Голубцов, Прокофий Шишкарев, Симеон Старков, Алексей Барсов, Михайло Коврин, — зачитал вслух имена. — Они все мальчишки.
— Зато способные. — Тут я четко навел справки. Отбирал реально лучших по рекомендациям и подсказкам Андрюхи и наших бывших соучеников. — Пусть приносят пользу отечеству, а не пытают философию с риторикой.
И шестнадцать — по здешним понятиям совсем не детский возраст. Случается, женаты в эти годы. Хотя он это знает не хуже меня. И если пойдет не так, всегда можно переиграть, взяв к себе под крыло. Мне полезные и благодарные нужны не меньше, чем России.
— Она любознательный и смышленый ребенок. Нельзя упускать. С детства важно научить делать «как надо», а не сообразуясь с собственными настроениями и хотениями. И пример для подражания, ну, скажем, французский король Генрих Четвертый. Тут вам и карты в руки. Вы знаете историю досконально, во Франции учились и можете объяснять с полным знанием.
Постников явно удивился.
— Почему не Петр Великий?
— Генрих создал сильное королевство, с которого и началась эпоха доминирования Франции в Западной Европе. Сила и справедливость были его девизом. Петр… его лучше обсудить как-нибудь в другой обстановке и подробно.
— И все же?
— Наряду с явно положительными реформами и изменениями император серьезно ограничил личную свободу основной массы населения, укрепив принципы крепостничества, — без особой охоты высказал я вывод, следующий из многих разговоров с самыми разными людьми. — Нельзя на заводах держать работников прикрепленных. Это мешает расширению и развитию. Да и множественные чрезвычайные налоги и повинности наряду с рекрутчиной изнуряли и так полунищее сельское население. Неудивительно, что во множестве ответили на его начинания единственно возможным способом — бегством на Дон, в Сибирь, даже за границу.
— Так говорят поморы? — подался вперед заинтересованно Постников.
— Так очень многие простые люди думают. А говорить вряд ли станут.
— Сидя в деревне и не видя дальше околицы, немного увидишь.
Ну это типа камень в мой огород. Много понимаешь, необходимо обладать широким кругозором и прочие бла-бла.
— Я не пытаюсь отрицать заслуги Петра в начале модернизации России. Только вот нам с вами выпала возможность продолжить ее. Не гордиться чьими-то заслугами, а добиться продвижения державы нашей на пути к величию самостоятельно.
— Ты так серьезно настроен?
— Человек формируется в юности, и некий мудрец советовал приступать к воспитанию прямо в момент рождения. Это явное преувеличение, но время продолжает неумолимо течь. И все же упустить такой шанс, — я невольно развел руками, — это больше чем ошибка. Это — преступление.
Ну если и сейчас не смог убедить, видать, сдохло окончательно честолюбие. А такие люди бесполезны. Привыкли к своему шестку и боятся любых изменений. И я крупно пролетел со своей уверенностью в наличии прекрасного учителя и возможного помощника.
— Близ власти — что близ огня, — произнес Тарас Петрович после долгого молчания. — Но ведь действительно интересно и перспективно. Вот тебе, Михаил, моя рука.
Спасибо, господибожемой, счастливо вскричал мысленно. Теперь добавим — и завтра уволоку его прямо отсюда, не позволив зайти в школу. Мне проблемы с ректором, уговорами и совестью не нужны, имущество недолго и задним числом забрать.
В этом смысле все вышло удачно. Обычай обмыть новое дело как бы не во времена Владимира Крестителя родился. Не зря у Нестора поминается. Господин Постников слегка разомлел и был устроен на ночлег, как планировалось. Я находился на первой стадии, когда жизнь кажется прекрасной и удивительной. Не с Разумовским в самом деле приложился к бутылке, совсем другая доза. Поправил одеяло на закемарившем учителе и вышел из кухни.
Как и планировалось, к этому часу вся приглашенная кодла оказалась в наличии. Андрюха поручение выполнил. Все мои ответственные товарищи. Иванов с Акулиной Ивановной по флигелю, Демид и Козьма по металлическим изделиям, Лехтонен ювелирные изделия, Фома со стекольного заводика.
Есть еще парочка полезных человек, вроде ударно трудящегося на мои нужды аптекаря госпиталя или кухарки, да Керим с Андрюхой, однако их данный разговор не касается. Эти со мной на паях в налаженных предприятиях, те — на жалованье. Разница существенная.
— Слушайте, господа, внимательно, — даже не подумав извиняться за задержку, приступаю. Начальство, всем известно, не опаздывает. — Государыня Анна Иоанновна вместе со двором и родственниками собирается вскорости в Санкт-Петербург перебираться.
Ну, это новость не великая, слухи не первую неделю ходят. И подготовки при таком количестве народу, включая армейские полки, не заметить нельзя. Да и разговоров надолго хватит. Уходит множество людей, и в первом приближении такой зигзаг означает серьезное снижение оборотов торговли. Мало того что покупать меньше станут, так еще и основная масса клиентов с деньгами потянется за царицей, лишив здешних купцов серьезных доходов.
— Я тоже переезжаю. И это означает любопытный поворот в наших с вами отношениях. Есть три варианта. Первый — вы перебираетесь со мной. Чем смогу, на месте помогу. Как проделать и в какие сроки — вам лучше знать. Срываться вдруг и непременно завтра не требуется.
Демид принялся задумчиво поглаживать бороду, оглядываясь на брата. Конечно, легко мне говорить, у них хозяйство. Не чухонец с тисочками и лупой да пятеркой помощников. Тут на сотни пудов оборудования и железа, десятки людей. Причем самовары идут на удивление бойко, он с братом всерьез рассчитывал расширяться. Но ведь игрушка для богатых и что станется, когда дворяне потянутся из Москвы?
— Второй — все идет как прежде, договоренности остаются в силе. Вы в конце года высылаете в столицу мой процент, прикладывая необходимые для проверки записи. Я в любой момент приеду с ревизией или пришлю своего человека.
Фома отчетливо кивнул, наверное сам не замечая. Он на моих банках и бутылках да пробирках немалые деньги сумел поднять. И прекрасно знает, что без меня заказ для армии уплывет к другому. А именно на нем он делает капитал со страшной скоростью. Казна не скупится, пока Бирон поощряет сделку. Не особо красиво выходит, но я беру сверх себестоимости всего четверть, и приходится делиться с несколькими заинтересованными лицами.
Он уж точняк не внакладе. Это мне пришлось организовывать закатку и поставку. Точнее, несравненной по хозяйственной хватке Акулине Ивановне. Я ей отрезал аккуратный процентик в качестве компаньона, и она по-настоящему довольна. Нельзя быть жадным в отношениях с работающими на тебя. Иначе кинут в момент.
— И есть третий вариант, — делая многозначительную паузу, провозглашаю. — Кто хочет выкупить мою долю и работать сам на себя — не держу.
Тут уж насторожились все.
— Будете самостоятельно устанавливать правила, цены и вообще творить что угодно. При одном условии. Берете сумму за последний год, что мне причитается, увеличиваете в пять раз — и деньги ко мне в кабинет. Я у вас на глазах прежний договор рву или сжигаю. Как пожелаете.
Денежные дела на слово честное купеческое ведут частенько. Да вот я не честной торговый гость. Сама сделка четко оформлена на бумаге, под залог имущества и при свидетелях подписи. Кому сколько и за что причитается. Мне чужого не надо, но и своего отдавать не собираюсь. Знаю я этих гавриков. Пока раскрутка идет, они спонсора облизывают. А потом делают удивленный вид и разводят руками. Мы и без тебя справимся. Вот отдадите треть заводика — и справляйтесь.
— Почему в пять? — озабоченно потребовал Фома.
Он из компании самый дотошный. От слова «тошнить». Каждую фразу обсосет и при малейшей не там поставленной запятой потребует объяснений и исправлений.
Не думаю, что с них реально больше снять. Контролировать издалека сложно и неудобно. Заводов они не перетащат. Лехтонен переедет. Он хорошо учуял, где бутерброд маслом намазан. Если кому во дворце его изделия впарю, заказчиков появится много. А Акулину Ивановну пора пускать на вольные хлеба. Она всерьез заматерела, если так можно сказать о женщине, и без присмотра не пропадет.
— Я мог бы сказать и в десять, затем поторговались бы до семи. Хочешь?
— He-а, — отрицательно помотал Фома кудлатой головой.
— Я так сказал, и думаю, цена справедливая. Не хочешь — как хочешь. Короче, сроку вам до завтра. Как решите, так и будет. Все. Андрюха, зайди, поручение имеется.
— А нет таких денег? — касаясь моего плеча, тихонько спрашивает Павел.
— Потом зайдешь, договоримся.
Он довольно улыбнулся. Ну да, давно мне на темечко капает с горячей мечтой снизить стоимость вакцинации и расшириться всерьез. Сам же подал идею об увеличении оборотов. Иногда проще взять с десяти по рублю, чем с одного десять. Забот добавится, но теперь, когда благодаря его опытам появилась возможность хранить вакцину, уже не требуется очередной теленок и можно поставить прием на поток. Пусть пробует. Мне не жалко. Свободному кораблю свободное плаванье. Тем более что самые сливки я снял. Теперь работы станет много, навара кот наплакал.
— Неправильно это, — приземляясь на табуретку, надул губы Андрей.
— Чего?
— Да мало вы с них взять хотите, Михаил Васильевич.
Какое мало! Год проработал с большинством. Самый смак сейчас пошел. А прошу за пять вперед. Я все прежде обдумал. Даже реально под торговлю люфт оставил.
— Между прочим, с «них» — это и с твоей матери с сестрами.
— Так я же за вас душой болею, — ничуть не смущаясь, возражает.
— И очень хорошо, — говорю довольно. — Выходит, правильный выбор сделал. Станешь беречь мои интересы.
— В смысле — следить за ними?
— В смысле — поехать к самому морю.
— Все шутите!
— Сейчас я полностью серьезен. Завтра в Колмогоры идет обоз, возвращаясь. Рыбу сгрузили, гостинцев приобрели, пора назад. Я с ними насчет тебя договорился. Вот здесь, — я выложил на стол тяжелый пояс с зашитыми внутри собственноручно золотыми монетами и два мешочка, большой и малый, — триста рублей. Навестишь моего родителя, отдашь ему двести, — толкнул пояс к нему. — На дорогу тебе, как и на расходы всякие, пятьдесят рубликов серебром. Не жмись, если расходы непредвиденные. Я верну, случись по делу.
Молодец Андрюха. С недоуменными вопросами не встревает, внимательно слушает.
— Понятно?
— А это? — Он показал на маленький мешочек.
— Была там в моих родных краях вдова Иринья… Начнешь ухмыляться — зубы выбью.
— Да вы что, Михаил Васильевич, нормальное дело.
— Помалкивай, мальчишка.
Он изобразил многозначительную физиономию. Типа видали мы всяких в голом виде. Может, и правда. Проверять не собираюсь.
— Посмотришь, что к чему. Не надо ли женщине помощи какой. Скажешь, деньги от меня. Не для успокоения совести, а в память. Подарка так и не сделал, так пусть купит чего захочет.
Честно говоря, давно надо было и про отца, и про нее задуматься. Не кидать письма в мусор после беглого просмотра. Возвращаться не собираюсь, и уговоры все равно не действуют. Ну не привык я просто так заботу проявлять. До попадания сюда в основном обо мне беспокоились. Конечно, не сильно здорово после смерти бабушки, но мне бы и не стукнуло в голову посылать подарки. Не нуждаются. А здесь вдруг подумал — больше никого у меня нет. Пусть не родные реально, а все же. Почему не сделать хорошее дело!

Глава 16
ДУХОВНЫЙ ПАСТЫРЬ

— Входите, входите, святой отец, — вскакивая, восклицаю с радостью, абсолютно не ощутимой в душе.
Архиепископ Феофан, первенствующий член Синода Русской православной церкви и прочее и прочее, решил почтить своим посещением. Причем мне оно без надобности, и достаточно подозрительно. Пришел обучать цесаревну Закону Божьему и прочим крайне важным вещам — замечательно. А вот в гости ко мне — уже подозрительно. Не того полета птица, чтобы внимание обращать. Да и не требуется мне его пристальное любопытство. В курсе, чем кончается. Ему донос накатать — все равно как мне таблицу умножения вспомнить.
Лик святого отца благообразен и одухотворен, да пришел наверняка не просто так, чайку попить. Тем не менее я заорал, призывая слугу, и послал того за самоваром. Реклама — двигатель торговли. Понравится — купит. Глядишь, и его гости заинтересуются новинкой.
— Нет, я ненадолго заглянул, — отвечает на мое предложение, — любопытно стало глянуть на столь молодого, но уже достаточно известного человека со столь многогранным талантом.
Это как будто час назад я не провожал его в покои цесаревны. Не заметил, ага. Гофмейстерина отвлекла своими изумительными сушеными прусскими прелестями.
— Стихи пишешь с баснями да о людях заботу проявляешь.
И глаза при том внимательно сверлят, реакцию отмечают.
— По мере возможности стараюсь, владыко.
Ой, кажется, вляпался. Это к епископу обращение. Или можно, не возмущается.
— На благо русского народа и во славу Господа нашего Иисуса Христа, — старательно крещусь, — стараюсь, ваше высокопреосвященство. Ведь что может быть приятнее ему, чем сохранение здоровья людского.
Черт, опять я вышел на очень скользкую почву. Предопределенность судьбы у протестантов, а у православных с этим как? Сказанное вполне может оказаться ересью. Никогда не мучился теологическими тонкостями и в православной церкви побывал впервые только здесь. Плохо. Надо срочно сворачивать. Не приготовился к посещению — и носом в грязь.
— На простонародном, легкодоступном любому языке стремился писать. Не токмо иностранцы и люди просвещенные, знающие языки, должны ознакомиться с литературой. Пользу всем норовил принести.
Тут вперся очень своевременно человек с самоваром, а за ним второй, с подносом. Разложили и исчезли, повинуясь жесту. Все как я люблю. И чай крепкий, и лимон, и сахар куском в отдельной мисочке. Почему нельзя сразу раздробить на мелкие или в порошок — тайна глубока и темна. Не делают, и все. А в остальном мои вкусы прислугой изучены с похвальной быстротой. И что сам по себе я предпочитаю кофе, а с гостями пью чай, уже зафиксировали.
— Басни твои, сказки, — весомо уронил поп, испытующе изучая и прихлебывая чай, от которого недавно отказался, — да и статьи. Ладно еще медицинские. Твое ли то дело о распространении школ для всех и каждого рассуждать в печати. Так ли уж полезно образование в народе, сын мой?
Опа! А Феофан действительно непрост. Глубоко копает. Умение читать и писать не всегда полезно для власти, способствуя распространению радикальных идей. Тут он в точку угодил. Не зря говорят — умнейший мужик. На десятке языков говорит и кого угодно очаровать способен умом и красивыми речами. В свое время на торжественном богослужении в Киеве по случаю Полтавской победы в присутствии Петра он произнес такую блистательную речь, что был тотчас замечен и приближен государем.
— Для государства — очень, — решительно отвечаю. — Я не знаю точного числа чиновников в империи, но их крайне мало, и те, с которыми встречался, по большей части неквалифицированны. Они не справляются с текущими проблемами, и ведь это Москва! Что говорить об окраинах или малых городах? Указы и манифесты далеко не всегда исполняются по неумению и малочисленности персонала.
Неужели не поймет? Человек, во многом руками которого была проведена синодальная реформа Русской православной церкви, окончательно превратившая ее в контору духовных дел, послушную царскую служанку, очень хорошо умел ловить правильный ветер, причем не просто так, а с пользой лично для себя.
Феофан мог подвести под заказ сверху что угодно. Понадобилось обоснование самодержавия — пожалуйста! Подобрал множество примеров, доказав, как благотворна для страны, народа единодержавная, никому не подчиненная сильная власть.
Когда потребовалось доказать вред безраздельной власти патриарха в церковном управлении, он и это сделал так же блестяще. Куча примеров из истории и изумительный вывод: «Лучшаго к тому способа, паче Соборного правительства, понеже в единой персоне не без страсти бывает». Кто сказал, что двойные стандарты появились в двадцатом веке? Вам с Феофаном побеседовать надо.
— Мне приходилось слышать, когда приказных забирали из одного места и направляли в другое, где нужда возникла срочная. И не всегда новый человек разбирался в новых проблемах, что создавало очередные трудности. Главное, он грамотен и расторопен! Но это же не выход! Очень нужны дополнительные люди. Здесь не поможет гнев сверху. Ведь низший и средний состав надо откуда-то брать. А для нормального управления страной необходимо много больше канцелярских работников. Значит, требуются школы и училища для податного населения. Возможность для них подняться прилежным трудом. А не запрещать, на манер спасских классов, прием мечтающих учиться недворянского происхождения.
Он сидит и слушает, не пытаясь перебивать.
— Нет на самом деле выбора! Для дворян приготовлено иное поприще — военное в основном. А кто в присутствии сидеть станет? Ведь лучше на пустом месте можно не ждать. Народ размножается, бумаг повсеместно становится больше. Так надо создавать сознательно нужных людей. России предназначено величие в грядущих веках, и наше дело — обеспечить его!
— Горячо, искренне и толково, — задумчиво протянул Феофан. — Обычно не стоит судить людей по тому, что они говорят, но вижу, невзирая на резкость слов, боль за землю нашу.
Он еще позабыл сказать про веру православную. Что учился в Германии и Ватикане — мелочи жизни. Ходят слухи, в униатство переходил и у иезуитов в колледже образование получил. Правда, его оттуда выгнали, но за что — толком никто не в курсе. Плечами пожимают и одни предположения. То ли в морду кому дал, то ли бабу обрюхатил. Однако добежал из Рима аж до Киева и стал профессором в аналоге моей греко-славянской академии на Украине. Пронырливый и скользкий, никакого мыла не надобно. И так в любую дырку пролезет.
— Токмо не надо преувеличивать характер людской в положительную сторону. Получение образования не сулит улучшения нравов. Конечно, и среди наших чиновников есть заслуженные и ревностные служители, однако каждый второй «в канцелярских делах знание и искусство имеет, токмо пьянствует» или «всегда от порученных ему дел отлучался и пьянствовал, от которого не воздержался, хотя ему и довольно времени к тому дано».
— Русская болезнь.
— Не без этого, — признал без улыбки. — Два из пяти канцеляристов не просыхают, а двое не токмо гуляют — еще и писать плохо умеют.
— Появятся новые — проще станет избавиться от негодных.
— Да разве же в одном пьянстве дело? Оплата труда работника канцелярии составляет от семидесяти до ста двадцати рублей в год. Разброс в жалованье самой массовой категории, копиистов — от девяноста до пятнадцати рублей. Низшая граница — это заработок не особо умелого ремесленника. Так на что пьют?
— Взятки, — заинтересованный разговором с умным оппонентом, отвечаю. Всегда полезно отточить аргументы для будущих споров на соображающем. Чужим глазом недостатки теории вскрываются быстрее и удачнее.
— Берут, — соглашается. — Жить надо? При Петре Алексеевиче, случалось, годами не платили. Сейчас до такого не доходит, ан задержки постоянно. Нет денег! А ты мечтаешь еще толпу получающих добавить.
— Денег нет никогда. Их всегда не хватает государству. И все же мы должны думать о будущем. Не враз же появятся новые канцелярские работники и сразу станут получать солидные суммы. Первые выпуски через два-три года, и поступать в гимназии, — есть уже одна в Санкт-Петербурге, точно выяснил, не новая идея, — должны уже имеющие начальное образование. Затем и школы нужны. А брать в них любых желающих за малую плату или способных очень. Определенный процент на кошт казенный для… — я запнулся: «социальный лифт» прозвучит неуместно, — годных по уму, а не знатности, — закончил неловко.
Это он должен понять. Сам с подозрительным происхождением, и не могли не тыкать в свое время снисходительно и неприятно. Да и я не из Рюриковичей. Неужели не клюнет? Взять школы под церковный патронаж — это неплохой кусок бюджетного пирога.
А расходы откуда? — потребовал внутренний голос. А учителя те же попы, и лишние труды их не обрадуют. Жалобы на кого посыплются? Да смогут ли они чему научить?
— Экзамены сдают — дальше переводят, — отодвигая несвоевременные заботы, продолжаю гнуть свое. Останавливаться поздно. — Нет — нечего казенные средства тратить. И не учить философии и прочим высоким наукам. России нужны не заумники, а знающие бухгалтерию, скоропись да законы.
— Практично, — признал, определенно с оттенком уважения. — Да несвоевременно. Сиди! — резко приказал, когда я вскинулся. — Не за тем пришел, хоть и разговор любопытный вышел. Просила меня государыня всемилостивейшая Анна Иоанновна высказать мнение о баснях твоих и сказках.
Это до назначения к Лизе секретарем или после?
— Молчишь? — Феофан усмехнулся. — Язык внезапно проглотил? Нелояльности не узрел, однако некий оттенок вольнодумства определенно присутствует.
Ну просто соломоново решение. С одной стороны, с другой. А вы поступайте как знаете. И в глазах Анны Иоанновны не опозорился, и с Лизой не стал ссориться. Я тут пешка и для него пустое место.
— Хороший у тебя вышел самовар, — вдруг говорит архиепископ, вне всякой связи с происходящим. — По твоим наметкам изготовили?
— Скажите, какие сценки на нем изобразить, — и вам доставят в ближайшее время.
Опять придется за свой счет, но токмо куда деваться.
— Не думаю, что удобно изображать монахов, — произносит со смешком. — Ты уж сам придумай чего занимательного.
Судя по разговорам, Феофан любил красивую жизнь и роскошные вещи. Совершенно нет желания еще и ему вручать бесплатно, да деваться некуда.
— Так о чем это я? С раскольниками встречался? — потребовал, будто выстрелил.
Шантажист паршивый. Все время то подследственный, на которого непрерывно доносили, то доносчик, сообщающий на других. Предыдущего главу Синода архиепископа Феодосия Яновского утопил, дав показания, о чем все знают и помнят. А мой уровень много ниже. Положено сидеть и не кукарекать.
— Доводилось, владыко, — честно покаялся. Не поверит ведь, начни отпираться. Мог и справки навести. — На Севере их много.
— А на исповеди когда был?
— Давно, — не менее искренне отвечаю.
Второй раз данный вопрос уже не пугает. Тоже вариант, и не такой и паршивый. Мне совершенно не нужно, чтобы косились, а здесь нормальная подсказка навязаться в духовные дети. Придется хорошо фильтровать базар, ну да не в первый раз лапшу на уши вешать.
— Дозвольте к вам обратиться за нуждой той. Духовником своим назвать.
— Ну что ж, заходи, — благодушно разрешил. — Заодно и «Русскую грамматику» обсудим.
А там что не так? Переспрашивать не хотелось.
— Раз уж пишешь много, сделай любезность о пользе церковных книг для словесности трактат создай, — и ласково улыбнулся на манер волка, показав острейшие клыки.
Меня припахивают, и очень неясно — к лучшему или к худшему. Типа дает шанс реабилитироваться, но сочинения на заданную тему мне никогда не были по душе.
— Я постараюсь, но практически нет свободного часа. Очень постараюсь, — поспешно говорю на взгляд из-под мохнатой брови.
Он поднялся, протягивая руку, и я почтительно приложился к перстню. Смутно помнится, нечто подобное папы римские делают. Ну вроде так правильно, а мир этот меня давно не удивляет. Уж точно не мной выдуман. Мне такого и в бреду не представилось бы — лобызать грязную мужскую лапу.
— Благословите, ваше высокопреосвященство, — потупив глазки, прошу.
Ну, кажется, на сей раз угадал, решил, получив искомое и попрощавшись елико возможно почтительно. Аж кисло во рту стало.
— Ты опять пишешь? — бесцеремонно врываясь, изумилась Лиза.
Будто под дверью дожидалась, пока он уйдет. Сразу возникла. Хотя чего это я? Достаточно послать слугу, чтобы доложил своевременно.
— Приходится, — мысленно проклиная не особо приятную ситуацию, в которую внезапно угодил, отвечаю. Рано еще, а она обязательно сунет нос в бумаги. Врать нельзя.
— И что?
Она с интересом огляделась в кабинете. В будущем я собираюсь найти приличного мастера (плотник или столяр нужен?) и объяснить ему принцип выдвижных ящиков и раздвигающихся шкафов. Нечто подобное давно существует в письменных столах, и ничего сложного. Просто перенести на высокий удобный шкаф. И в обязательном порядке с хорошими замками.
А пока приходится обходиться обычной коробкой. Та еще проблема оказалась найти подходящую. Закончилось указаниями Андрюхе. Где он дощечки надыбал с гвоздями, я узнавать не пытался. Тем более что сколотил шустряк вполне прилично.
Культура упаковки в многочисленные обертки, коробочки, баночки в восемнадцатом веке отсутствует полностью. Надо — заказывай. На мусорках такие полезные вещи не валяются, даже если бы те уже существовали. Любую дребедень тщательно хранят на будущее. Вдруг пригодится.
— Понимаете, ваше высочество, я человек во дворце новый, многого не знаю.
— И что?
— Не люблю попадать впросак. Поэтому на каждого нового знакомого завожу карточку. Имя, отчество, фамилия, дата рождения, жена, дети, награды, титулы, чем известен.
— Я и так помню.
— Это и вам может оказаться полезно. Кто-то просится на прием — быстро глянуть и спросить про детей с упоминанием имен. Человеку такие вещи приятны.
— Обман получается? — с сомнением. И уже увереннее: — Лукавство.
— Почему, все честно. Разве всех в государстве упомнишь, а чем старше становитесь, тем больше людей станет искать ваших милостей и общества. Неплохо бы заранее в таких случаях представлять, с кем имеешь дело.
— Про каждого? — с ужасом переспросила.
— Ну на то и существует секретарь, чтобы заглянуть в карточку и на ухо подсказать. Этот военный, трижды раненный, храбр и верен, да не поднялся.
Вручить иному майору из дальнего гарнизона лично в руки подарок, да про жену вспомнить — и твой навеки. Команду преданную нужно создавать загодя, и по возможности не из гвардейцев. Анна Иоанновна не зря два дополнительных полка организовала. Только ничем они не отличаются от Преображенского и Семеновского. Быстро нравы переняли. Гораздо важнее ключевые фигуры контролировать. Говорить про такое не к сроку: каждому овощу свой сезон.
— Ага, — сказала Лиза с заметным облегчением. — Когда еще будет. Но занятно. Только ведь всегда можно и спросить по ведомству.
— Так там только про службу расскажут, а нам обязательно положительные и отрицательные качества. Пьет, к примеру, сильно и положиться нельзя либо подлость делал. Данный казус записать важно особенно, а то через пару лет подробности забудутся.
— Ты умный и непростой хороший человек, — пробурчала она задумчиво, без стеснения изучая мои записи. Приятного там про святого отца мало. Феофана очень многие откровенно ненавидят. Но и он спуску врагам не дает, не гнушаясь наветами.
— Нет на свете просто хороших или плохих, — говорю убежденно. — Все кругом в полосочку. Иной на пули грудью пойдет, а в обычной жизни жену лупит смертным боем. Другой деток обожает, а работа у него палаческая. И выполняет ее не по злобе, а за жалованье. Потому и приходится собирать информацию о людях.
— Как о нем? — спрашивает, махнув моей писаниной с упоминанием доносов.
— А он тоже не полностью черный. В пятнышках.
— Гадкий утенок. Вырастет — лебедем станет.
Ну куда деваться бедному, если настойчиво просят чего занимательного изложить, а главное, чтобы никому не известное. И ведь не помню абсолютно, зато мультфильм смотрел. Еще старый, советский.
Ничуть не хуже вышло. Сказка ложь, да в ней намек сознательный. Вырасти и стать другой птицей, на которую станут смотреть снизу вверх. Думаю, Андерсен не узнал бы своего произведения в моем исполнении. Шекспира с Толстым из меня не выйдет, мораль на поверхности, но я и не претендую.
— Да, боится за насиженное возле трона место и готов на все ради сохранения его. Так это же прекрасно! Для сидящего на престоле! Одобрить любое злодеяние, отпустить сильнейшему любой смертный грех. Беспринципность, готовность совершить бесстыдство ради сохранения поста — разве есть нечто более выгодное для царицы?
Уж яснее сказать нельзя. Иные слова и в пустой комнате опасны. Не для нее — Елизаветы-Екатерины-Христины стараться станет. Для ее тетки.
— Зато сегодня он может быть опасен, — правильно поняла она.
— Вот и учитесь у него прилежно. Не задавайте лишних вопросов и принимайте с благодарностью все сказанное. В конце концов выяснить о православии все нужно вам самой. А Феофан действительно ума палата и много знает.
— Государыня его не любит, — сказала она после долгого молчания. Нет, не заторможенность. Она всегда тщательно обдумывает чужие слова и раскладывает по полочкам. Все же папа немец, дает себя знать любовь к порядку. — Варлааму больше верит. У тебя и про него есть?
— Архимандрит Варлаам, — довольный возможностью блеснуть, принялся излагать не так давно сделанную запись, — в миру Василий Антипеев. Одно время занимал должность священника церкви Рождества Богородицы в Кремле. Это особая придворная, «женская» церковь в допетровские времена. Для цариц и царевен. В семисотом году отец Василий постригся в монахи Борисоглебского монастыря под Переславлем-Залесским под именем Варлаама и впоследствии стал его настоятелем. Екатерина Первая перевела архимандритом Троице-Сергиева монастыря. С восшествием на престол Анны Иоанновны Варлаам стал вновь ее духовником, присутствовал при ее коронации в Кремле.
— Замена грядет?
Недурно. Умеет делать выводы.
— Может быть. Феофан ориентируется на протестантский тип отношения государства и Церкви, Варлаам считается сторонником старомосковского благочестия. Самое правильное — держать на высоких должностях обоих. Чтобы следили друг за другом и докладывали.
— Ты хитрый.
— Я пытаюсь найти оптимальный путь. Противовесы, удерживающие равновесие, чтобы воры не давали друг другу спуску, а искали арбитража у высокого начальства.
— Доверять нельзя никому? — подумав, потребовала Лиза.
— Сегодня для вас все люди у власти сомнительны. Они ищут милостей Анны Иоанновны.
Тут уж продолжать не стоит.
— И прислуга может наушничать. Не сами — так спросят.
— И что делать?
— А ничего. Быстро только сказка сказывается. Впереди еще несколько лет.
Тут я сам затрудняюсь уточнить, до какого конкретно момента. Смерти Анны Иоанновны, совершеннолетия, замужества, объявления официальной наследницей. Вариантов море. В любом случае не завтра.
— Жить спокойно, учиться и пытаться разбираться в людях. Привлекать их к себе. Создавать собственную команду. Эта игра интереснее любого романа.